«Прости, пап». Сообщение, отправленное с почтового ящика Артура в 23.10 2 января. В тот самый день, когда на скоростном диаметре его охранники на гелентвагенах едва не раздавили Агату вместе с ее мини. Что же это получается?!
Я обвел пустыми глазами свою палату. Томас очень своевременно выволок пьяного Макса в коридор, почуяв, как у нас, теперь уже одинаково младших сыновей, зачесались кулаки и засаднило глотки от желания прояснить несколько семейных моментов. Вика, ругаясь, как сапожник, побежала за ними. Рядом со мной осталась только Алина. Собственно, все, что нужно. Я рассказал ей все, и теперь ее ручки сжимали мою ладонь, а глаза испуганно следили за переменами в моем лице. А их было предостаточно, если учесть, на какое количество фактов у меня вдруг открылись глаза.
Как Петербург никогда не являлся лишь случайным городом, куда решено было выслать паршивых близнецов, так и Матвей Лукич никогда не был просто генеральным директором иностранного представительства, которого избрали на пост опекуна. Все было неспроста, мы обрели не друга и настоящего взрослого наставника, а глаза и уши в нашей частной жизни. Но главное, вся эта эпопея с переписью моей доли акций на Артура была самым обыкновенным фарсом. В тот вечер в кабинете Матвея Лукича действительно находился идиот, которого нужно было одурачить. Только не Артур это был, а я.
— Ничего не поменялось… прошептал я в пустоту. — Я так и остался его проектом. Неудачной инвестицией.
Мать ненавидела нас не потому, что мы родились вдвоем и поделили завещание деда на три части, а за то, что мы вообще родились от нашего отца. Получается, из нас троих только Артур на постоянной основе имел настоящую семью. С разводом родителей он ничего не потерял. Он никогда не был Эркертом и никогда им не будет. Судя по всему, он давно об этом знал.
Я освободился из Алиных рук и отвернулся, свесив голову к коленям. Я всегда считал, что Матвей Лукич был нашим с Агатой неоспоримым преимуществом, нашим союзником, тылом, если хотите. А выходило, он все пять лет втихую просмеялся в наши затылки.
Даже дедушка доверял ему. А он, что же? Помог своему сыну сблизиться с Алиной, наняв ее четвертым стажером? Вытащил нас в это чертово консульство, чтобы на обратном пути его сынок смог меня избить чужими руками?! Сколько он со всего это получит? Или такая отцовская любовь в валюте не измеряется?!
— Черт…
В горле встал предательский ком. Что это за новости?! Я что девчонка что ли, чтобы слезу пускать из-за того, что мы и тут никому не были нужны? Алина обогнула больничную койку и остановилась прямо передо мной. Я старательно прятал от нее свое лицо, но она присела и заглянула мне в глаза.
— Адриан, — нерешительно позвала она.
О, как же это было похоже на то утро перед балом, когда я точно так же сидел в своей спальне, пытаясь понять, откуда в груди взялось дурное предчувствие.
Я поднял ее и усадил к себе на колени, уткнувшись лбом в узкое теплое плечико. Я ждал, что она вырвется и снова напомнит мне, что я ее предал, но вместо этого ощутил, как вокруг моей шеи нежно обвились ее руки.
— Ты никогда не был неудачной инвестицией, — прошептала она, едва коснувшись губами моего уха.
Я вздрогнул и развернулся к ее лицу, но Алина опустила глаза, и ресницы задрожали. Я крепче сжал ее, чтобы она не ускользала от меня еще хотя бы несколько минут. Ее губы приоткрылись, и я подался им навстречу. Сейчас или никогда. Когда я снова поцеловал ее, все дни, что прошли после Рождества, растаяли, словно дым.
Томас вошел в палату до того не вовремя, что мы даже толком не попрощались. Алина опомнилась, вырвалась из моих рук и упорхнула в коридор. А я мог только улыбаться, как умалишенный, и таращиться ей в след.
Если на следующий день она снова оттолкнет меня и поклянется, что ненавидит, я уже точно буду знать, что это ложь. На ее губах все еще была любовь КО МНЕ. Не к моему брату.
Агата
Я не могла спать. Не могла дышать. Мне было душно в собственном теле. Хотелось поговорить с кем-то, кто не был связан с домом Эркертов, потому что в нем разделяли и властвовали только жестокость и ложь.
Правда не казалась мне такой страшной, пока я не озвучила ее Адриану, а пьяный в стельку Макс не назвал меня своей сестренкой. Что нам делать дальше? В наших руках оказался самый потрясающий козырь, какой только можно было придумать, козырь, который разрушит жизнь Артуру и… нашему опекуну. Я смотрела на детскую фотографию Макса и не понимала, как могла не заметить их сходства раньше?! Быть может, потому что он, в отличие от Артура не прогнил изнутри? Я вспомнила, как целовалась с Максом в 16 и в начале ноября, и мне стало даже неловко.
Я старалась не думать о маме. Боялась, что смогу найти оправдание ее слепой ненависти к собственным детям. Ведь она родила нас от нелюбимого мужчины. А потом вырастила своего любимчика и настроила против нас. Лет в 18 Артур и развернул против нас войну.
