– Вот именно. Наконец-то вы здесь, – говорит мама, гладя его по обгоревшим на солнце щекам.
– Ты отлично справился, Уайатт, – произносит Джон. – Я горжусь тобой.
Тот лишь кивает в ответ, и по его пыльному красному лицу бегут грязные дорожки слез.
– Ты уже совсем взрослый, Уайатт. Совсем взрослый, – шепчет мама. – И такой хороший парень.
Два дня Джон едет в повозке Уоррена, настолько ослабленный, что может только спать и понемногу есть кашу, которую я ему даю. Папа говорит, что, если я буду столько времени проводить с ним наедине, он попросит священника нас поженить.
– Я не против, – отвечаю я, и после этого папе уже нечего возразить.
Когда появляется свободная минута, я сижу рядом с Джоном и рисую, пока повозка, покачиваясь, ползет вперед.
– Мы с Уайаттом нашли один из твоих рисунков, – тихо произносит Джон, и я отрываю взгляд от страницы.
– Я оставила на дороге пять или шесть. Может, больше.
– Зачем?
– Хотела оставить для вас след, – признаюсь я. – Знаю, глупо. Но мне казалось, что это неправильно – спокойно идти дальше без вас. На дороге ведь ставят указатели и мили. Ну а я вешала рисунки. – Я пожимаю плечами.
– Жаль, что я нашел не все.
– Это были не лучшие мои работы. Я легко с ними рассталась.
Какое-то время мы молчим. Я рисую, Джон лежит, прикрыв глаза.
– Знаешь, что плохо в твоих рисунках? – говорит он после паузы.
– Что? – Наверное, Джон сейчас раскритикует то, как я нарисовала его.
– На них нет тебя, – отвечает он.
Джон никогда не флиртует. У него нет привычки сыпать красивыми, но пустыми словами. Он предпочитает действовать. Наблюдать. А его мысли, когда он ими делится, похожи на свежие побеги посреди высохших прерий. На цветы кактусов, растущих среди камней.
– Я никогда не пробовала нарисовать себя, – задумчиво говорю я. – Не уверена, что у меня бы получилось. Мне трудно держать в голове собственный облик.
– Я бы хотел, чтобы у меня был твой портрет, – вздыхает Джон, и меня трогает его искренность. – Много портретов, – добавляет он.
– Ты и так можешь смотреть на меня когда пожелаешь. – Я тут же осознаю, как кокетливо это прозвучало, и прижимаю ладонь к губам. – Ты понимаешь, о чем я.
– Могу, но не всегда.
– Ну тогда посмотри на меня сейчас.
Я высовываю язык и оттягиваю уши, пытаясь придать себе как можно более нелепый вид. Джон только приподнимает брови, но мое дурачество помогает сбросить напряжение, которое все время нарастает у меня внутри, когда он рядом. Я шумно вздыхаю.
– Если бы я все же решила нарисовать свой портрет… для тебя… Ты предпочел бы просто лицо? Или в каком-то окружении? Ты хотел бы, чтобы я изобразила себя в дороге? Верхом на Плуте? Или трясущейся в этой дурацкой повозке? – спрашиваю я.
– Мне подойдет что угодно.
Я качаю головой и смеюсь.
– Хочу рисунок, где ты в желтом платье и белой шляпке сидишь на бочке посреди людной улицы, – говорит он, поднимая на меня взгляд.
Я не сразу вспоминаю этот момент. Когда я наконец понимаю, о чем речь, у меня начинает щипать глаза, но я все равно улыбаюсь, глядя на Джона сверху вниз.
– Теперь я, пожалуй, посплю, – объявляет он, закрывая глаза.
Следующий час я провожу в фургоне, рисуя день нашей встречи, пытаясь представить себя его глазами. Но когда я заканчиваю, мое нарисованное лицо выражает то, что я почувствовала в тот день, увидев, как он стоит на крыльце магазина со свертками в руках и неотрывно смотрит на меня. Один долгий взгляд глаза в глаза – и я попалась. До сих пор не могу перестать на него смотреть.
Как и в случае с Эмельдой, я оставляю рисунок на одеяле, чтобы Джон нашел его, когда проснется.
УТЕСЫ ПОКРЫТЫ МЯГКИМ слоем песка, и мы продвигаемся медленно, но зато воду найти не составляет труда. Правда, однажды мы сворачиваем на север, чтобы не идти через болото, и делаем крюк в несколько миль, огибая невысокие утесы, а потом вынуждены снова взять курс на юг, когда скалы припирают нас к Платту. В некоторых местах полно древесины, которая нужна для костров, но нечем поить животных. В других же есть отличная вода, но жечь приходится полынь и ивовые прутья.
Когда появляется возможность, мы набираем хвороста и бревен впрок. У Элм-Крик я бросила в фургон Уоррена ветку, которую подобрала с земли, потому что мистер Эбботт предупредил нас, что дальше будет сложно находить древесину в дороге. Но оказалось, что внутри ветки жили мелкие насекомые. К вечеру, когда мы остановились на привал, жучки расползлись по матрасам и одеялам. Из ветки получился хороший костер, но мне пришлось выбивать насекомых из одеял метлой, и все равно мы потом еще несколько дней чесались от укусов.
Может, дело было в кусачих жучках, но, так или иначе, всего через пару дней Джон предпочел пересесть в седло и снова вести мулов за собой. Когда мы добираемся до места, где Платт разветвляется на две части, северную и южную, по Джону уже и не скажешь, что совсем недавно он был тяжело болен.
