Эмельда Колдуэлл тоже решает вернуться в мир живых и прокрадывается в наш лагерь. Ей одиноко без Люси. Непросто быть единственной женщиной среди мужчин, так что мы с мамой привечаем ее у своего костра, куда она приходит после ужина однажды вечером. Эмельда впервые берет на руки малыша Ульфа и покачивает его, пока мама штопает одежду, а я рисую густую рощу, стоящую за рекой. Я слышала, что это Пепельная лощина. Она отмечена в путеводителе для переселенцев, который мы купили в Сент-Джо, но отсюда никто не может определить, что это за деревья. На северной стороне, по которой идем мы, растет только одинокий кедр, чьи ветви изрядно поредели после того, как здесь прошли предыдущие караваны, отчаявшиеся найти хоть немного древесины. Я еще никогда не видела такого жалкого деревца. Оно стоит здесь в полном одиночестве, а вокруг ничего, кроме равнин, неба и ленивой реки. На стволе вырезано множество инициалов. Человеку необходимо везде оставлять следы своего присутствия: «Я был здесь. Я здесь. Вот доказательство». Удивительно, что дерево до сих пор живо. Оно здесь одно. Это невольно привлекает к нему внимание, которое рано или поздно погубит его.
– Мистер Эбботт говорит, что ближайшие двести миль деревьев мы не увидим, – замечает Эмельда, глядя на мой рисунок.
– Никогда не видела такого одинокого места, – отвечаю я, чтобы поддержать разговор.
– Верно. Здесь невольно чувствуешь себя потерянным, – вздыхает мама.
– Вы с Адамом оба остались одни, Наоми, – тихо говорит Эмельда. – Может, вам стоит… утешить… друг друга. Браки строились и на меньшем.
Моя рука замирает, но я не поднимаю головы.
– Адаму нужно время, чтобы прийти в себя, Эмельда, – возражает мама, чтобы не втягивать меня в спор.
– Но… как раз времени-то у нас и нет, – говорит та. – Люси и Эбигейл это доказали. Сгорели в мгновение ока. – Она сглатывает, пытаясь взять себя в руки.
– Что ж, тогда лучше провести его с теми, кого мы сами выбрали, – отвечает мама.
Я молчу, но здесь и не нужно слов. Эмельде прекрасно известно, что выбрала я вовсе не Адама.
– Впрочем, он все равно поглядывает на дочь пастора, – добавляет Эмельда, словно оправдываясь в ответ на мое молчание. – На Лидию Кларк.
К Уоррену Лидия Кларк тоже принюхивалась, но он тогда был болен и все равно не заметил бы ее стараний. Теперь он почти поправился, но душа его по-прежнему стремится обратно к Биг-Блю, на берегу которой похоронена Эбигейл.
– Она так нахально лезет к нему, прямо как ты, Наоми, к мистеру Лоури. – Эмельда шмыгает носом. – Люси и дня не пролежала в могиле, как Лидия заявилась, предлагая заштопать Адаму носки и постирать одежду.
– Мистер Лоури тоже стирает мне одежду, – замечаю я, не сводя глаз с листа и рисуя под деревьями змею со шляпкой Эмельды на голове. – Он вообще-то всем нам белье перестирал, правда, мам?
Мама заливается смехом, похожим на звон колокольчиков, и через несколько секунд Эмельда тоже начинает смеяться. Обида сползает с ее измученного горем лица. Я улыбаюсь им обеим, щурясь на закатное солнце.
– Нахалка, – повторяет Эмельда, но в ее голосе уже нет осуждения, и я превращаю змею в розу.
Некоторое время мы молчим, но когда Эмельда отдает маме спящего Ульфа и собирается уходить, в ее взгляде, обращенном ко мне, читается печальная отрешенность.
– Я скорбела о тебе, Наоми. Когда Дэниэл умер, тебя мы тоже потеряли, а теперь и Люси больше нет.
Я откладываю набросок, чтобы обнять ее, не зная, что еще могу сделать. Она плачет у меня на плече, а ее седеющие волосы щекочут мне нос и щеки.
– Спасибо тебе, Наоми, – шепчет она, наконец отстранившись. Ее подбородок дрожит.
– Приходи к нам когда захочешь, Эмельда, – говорит мама, и та обещает, что придет.
В следующий раз она приводит Адама и Джеба поужинать у нашего костра, но мистер Колдуэлл продолжает держаться в стороне. Он поглядывает на Джона с подозрением. Можно подумать, что Джон здесь самый опасный человек.
Однажды в полдень мы останавливаемся у ручья, называемого Содранная Шкура – в память о белом человеке, с которого заживо содрали кожу после того, как он убил скво с младенцем на руках. Эмельда ахает, когда Эбботт рассказывает нам эту историю, а мистер Колдуэлл качает головой.
– Дикари, – бормочет он. – Все сплошь дикари, – и смотрит на Джона.
– Кто худший дикарь? – пожимает плечами Эбботт. – Человек, убивший молодую мать, или тот, кто заставил его заплатить за это? По мне мерзавец получил по заслугам. Правосудие здесь вершится быстро, мистер Колдуэлл. Мы сами, конечно, кожу ни с кого не сдираем, но в караванах не раз вешали тех, кого обвиняли в убийстве.
– А что насчет тех, кто крадет? Или разгоняет чужих мулов? – спрашивает Уайатт, но папа тут же отсылает его таскать воду, и вопрос остается без ответа.
Мои братья готовы защищать Джона почти так же яростно, как я, и все они уверены, что Лоуренс Колдуэлл совершил преступление и не понес наказания. И еще они винят его в потере Дамы.
