Она улыбается, но есть еще какие-то новости. Я понимаю это по лицу Вашаки. Ханаби хочет поддержать меня, но что-то здесь не так. У всех на глазах Вашаки протягивает мне руку и помогает подняться.
– Идем, – говорит он и ведет меня в свой вигвам. Ханаби и Потерянная Женщина следуют за нами. – Расскажи ему все, – велит вождь жене.
– Малыша отдали женщине, которая потеряла ребенка всего за несколько день до нападения. Ее муж, Биагви, только потому и пощадил Волчьего Мальчика. Это его брат погиб от стрелы, – объясняет Ханаби.
– Они говорят о нападении?
Почему-то я полагал, что они попытаются скрыть содеянное.
– Они называют его битвой. Веда, женщина Биагви, очень гордится. Она даже не стала прятать от нас Волчьего Мальчика, – отвечает Ханаби.
– Битвой? – изумленно выдыхаю я.
– Они потеряли одного воина, – напоминает мне Ханаби, и звук ее мягкого голоса для меня как кнут.
– Это был нечестный бой, – ощетиниваюсь я.
– Для них он был честным. К тому же начали его не они.
– А Наоми?
– Мы видели ее, но, как только мы пришли, ее сразу же увели, – говорит Ханаби.
– Мужчины говорят о ней. Она теперь женщина Магвича, – тихо сообщает Вашаки. – Живет в его вигваме. Говорят, она рисует лица – ваипо – на шкурах. Он дорожит ею и отказывается ее продавать.
– Ее называют Многоликой Женщиной, – добавляет Ханаби. – Это хорошо, братец. Если ее ценят, значит, она в безопасности.
– Он дорожит ею, – повторяю я шепотом.
Я потрясен, к горлу подкатывает тошнота. Я убью этого Магвича и любого, кто попытается меня остановить. Даже если я погибну, сложно представить худший ад, чем тот, в котором я сейчас. Вашаки касается моего плеча, печально глядя на меня. Он понимает, что творится у меня внутри, и это его тревожит.
– Я отправил гонцов к вождям всех отрядов. На закате мы соберемся на совет. Ты придешь туда. Ты расскажешь о случившемся. Ты попросишь вернуть тебе женщину и ребенка. И я буду говорить за тебя.
Я видела Ханаби. Кажется, она меня тоже заметила, но я не уверена. Как и в прошлую нашу встречу, она несла на спине дочь. Бия встревожена, и мы не выходим из вигвама с тех самых пор, как Ханаби с другими женщинами пришла в наш лагерь. Джон говорил, что мужа Ханаби зовут Вашаки. Он познакомился с ним в Форт-Бриджере, и эта встреча его сильно впечатлила.
Я уже много раз слышала имя Вашаки, с тех пор как мы прибыли в долину. Шошоны упоминают его с большим почтением. Да, все это шошоны. Люди, давшие моим родным пищу, и люди, хладнокровно убившие их, были из одного народа. Женщина, которая кормила маминого ребенка, сидит рядом с женщиной, укравшей этого ребенка. И я уже ничего не понимаю.
Я ложусь на бизоньи шкуры и закрываю глаза. Не думаю, что я больна. Жара нет и горло не болит, но у меня в груди как будто что-то надломилось. Я чувствую, как оно перемещается, когда я двигаюсь. Бия пытается поднять меня и заставить рисовать, но я не могу, так что она в конце концов отстает и больше не мешает мне спать. Через несколько часов приходит Магвич. Он злится, увидев, что я сплю, спорит о чем-то с Бией и толкает меня в бок ногой. Старуха расчесывает и заплетает мои волосы, дает мне длинную юбку и холщовую рубашку, которые получила в уплату за один из моих рисунков. Я надеваю все это дрожащими руками. Ворот и манжеты рубашки отделаны бусинами, а талию украшает плотный пояс, тоже расшитый бусинами. Все смотрится очень красиво, и Бия довольна. Она ведет меня куда-то, а у меня уже не осталось сил бояться. А следовало бы. Стоит мне подумать, что спасение близко, и открывается новое окно в ад.
ГОНЦЫ РАЗНЕСЛИ ПОСЛАНИЕ, и на поляне собралось множество воинов. Вождей слишком много, чтобы они поместились в вигвам, поэтому совет проводят под открытым небом. Костер развели в яме, чтобы он не мешал сидящим в кругу людям видеть друг друга. Вашаки говорит, что это редкость: остальные могут понаблюдать за советом, хоть и не услышат всего, о чем будут говорить. Ханаби считает, что мне нужно одеться по-шошонски.
– Он не такой уж и белый, – говорит она. – Мы можем сказать, что он один из нас.
Но Вашаки не соглашается, качая головой:
– Он пришел забрать свою белую жену и ее белого брата. Значит, он сам тоже должен быть белым. Пусть видят его таким.
