«Что, собаки, не понравилось? Не понравилось?» – давясь от спазм, шептал Прохоров. Он сжал в кулаке свою единственную гранату, разогнул усики от чеки. «Неохота подыхать в норе», – подумал с отвращением, сжал зубами кольцо и приготовился. Зазвучали выстрелы, короткие, как хлопки. Он видел, как бородатый подошел к Женьке и в упор выстрелил в лицо. Голова резко вывернулась в сторону, как что-то неживое, нечеловечье. Прохоров зажмурил глаза и сжал кольцо с такой силой, что хрустнули зубы. Он поднял автомат, попытался установить его одной рукой, но оружие не слушалось, заваливалось набок, и Прохоров понял, что вряд ли сможет в кого-либо попасть. И тогда он уронил голову на камни и тихо заплакал.
Наконец выстрелы смолкли. Душманы подняли и унесли убитых взрывом гранаты, забрали все оружие и скрылись за горой.
Некоторое время Прохоров лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Камень, которым был завален лаз, не поддавался, будто прирос к земле. Прохоров уперся ногами, головой и рукой, стал толкать что есть силы тяжелый могучий валун. После нескольких попыток ему удалось продвинуть его вперед. Прохоров почувствовал усталость, подумал о Женьке, который так быстро управился. Выползать пришлось по-пластунски; он протиснулся наружу, встал на четвереньки, оперся на автомат и потом уже поднялся на ноги. В глазах поплыли красные круги. Он прислонился к скале, отдышался, проверил, на месте ли граната в нагрудном кармане. Потом провел рукой по лицу, нащупал под носом твердую корочку крови, стал осторожно отдирать ее ногтями. «Умыться бы». Фляга висела на поясе. На дне бултыхалось немного воды. Вторая фляга куда-то пропала. Прохоров отвинтил зубами пробку. Воды хватило на один глоток. Он снова почувствовал слабость и опустился на землю. Какое-то время находился в забытьи, очнулся в липком ужасе: показалось, кто-то пристально смотрит на него из темноты. Из-за горы выглянула серая луна. В неверном ее свете выделялись бесформенные пятна: тела убитых. Прохоров встал и, шатаясь, побрел к Женьке. Тот лежал в прежней позе с неестественно завернутой головой. Прохоров подошел, остановился рядом с телом, затем обошел его с другой стороны и сдавленно вскрикнул: вместо лица было черное месиво. Он опять затрясся в беззвучных рыданиях и, не чувствуя под собой ног, побрел дальше. Он увидел труп Саидова, раскосые глаза его были наполовину прикрыты, но Прохорова поразило другое: отрубленные кисти рук.
Он шел от одного тела к другому, узнавал погибших, шепотом произносил их имена. Некоторые были раздеты, их тела белели в лунном свете. Страшные черные раны покрывали тела всех несчастных, особенно заметные на раздетых. Сейчас Прохоров наяву восстановил картину глумления, сатанинского куража, когда поверженным приносят посмертные страдания и унижения, выкалывают глаза, отрезают уши, взрывают плоть выстрелами в упор.
Он спотыкался, шатался и медленно продвигался по каменному полю, но в лица убитых не заглядывал, не останавливался, проходил мимо, потом, будто забыв что-то, возвращался и снова брел от трупа к трупу. Он тихо выл и не верил, что остался жив, ему казалось, что он, так же как и его товарищи, давно убит и теперь не сам Прохоров, с кровавым лицом, израненный, а его тень бродит над полем в скорбном молчании. Слишком страшной была явь.
«Вы спите, ребятки, спите. Добре все будет. Я ведь тоже с вами. Вы только простите меня, ребятки, чуете? Ведь я ж совсем один, как перст, зачем меня оставили, как же так?»
Прохоров облизывал потрескавшиеся губы, оглядывался, наклонялся, будто пытался что-то найти, и слышна была его шаркающая походка. Луна неотступно плыла за ним, ее бледное лицо задевали облака, и тогда казалось, что она хмурится. Глаза Прохорова высохли, теперь он хорошо видел в темноте. Тут он вспомнил про оружие, вернулся к своей скале, у которой оставил автомат, прислонился к ней. Его вдруг начало тошнить, выворачивать, но блевать было нечем, он переводил дух, позывы словно толкали его изнутри, он корчился, отплевывался горчайшей слюной, она стекала ему на грудь, и он не мог остановиться, даже вытереть лицо, потому что единственной работоспособной рукой опирался о скалу, чтобы не упасть.
Так он стоял еще долго, потом опустился на землю, отдышался, нашел свою пустую флягу, прицепил обратно к поясу, вытащил из норы вещмешок. Там был сухой паек на двое суток. Прохоров еще раз добрым словом вспомнил Женьку, который не забыл и об этом. Как знал… Прохоров нацепил вещмешок на плечо, сверху повесил автомат и побрел прочь. Могли вернуться душманы. До рассвета надо выбраться к своим.
В свете луны влажно блестели камни; нависшие над головой скалы казались еще выше и неприступней. Он с трудом находил дорогу, падал на острые камни, каждый шаг отдавался болью в раненой руке. Он шел в полосе бледного света, и перед ним колыхалась его слабая тень. Голова раскалывалась от боли, лицо, раненая рука, все тело горели огнем. Он понял, что начался жар. Но хуже всего были муки жажды.
