Река осталась позади, а Прохоров никак не мог отвязаться от навязчивой мысли: сможет ли он теперь пить эту воду… Нет, он не чувствовал жалости к убитому пулеметчику. Еще более тягостные образы возникали в голове. Он с ужасом представлял, как его труп (его, Прохорова!) переваливается в мутной воде, задевает за камни. Он верил предчувствиям и боялся их.
Взвод все дальше уходил от места боя. Они будто перешли саму загробную реку Стикс, и остались позади мертвенная зыбь да ледяные волны под жарким солнцем. Переступив черту, перейдя грань, за которой осталось прошлое, полузабытое, недосказанное и все, с горечью и надолго запрятанное в глубь души, люди все же свыкались со смертью. Неведомая река жизни разветвлялась, и никто не знал, куда течет каждый ее отток.
…Черняев вполголоса рассказывает, как «вычислил» духа.
– Смотрю, чалма из-за камня: раз выглянула, другой, а на третий я ему очередь в лобешник!..
Прохоров молча кивает. Ему не хочется рассказывать о своей победе. Черняев обескураженно уходит вперед.
– Давай, Птахин, не отставай, – задыхаясь, говорит Прохоров. – Вон заберемся на ту горушку, ротный привал объявит.
Но за той горушкой начинается другая, а Боев и не думает об отдыхе.
– Терпи, Червяк, финал не за горами, – оборачивается Женька. Лицо у него потемневшее, как у распаренного негра, на лбу прилипли волосы. – Не то наши ноги с мозолями под трибунал пойдут. Сами собой потопают.
Прохоров от смеха хрипло кашляет. Птахина поддержка приободряет. И восхождение медленно продолжается.
Это только так говорят, что человек преодолевает горы. На самом деле он преодолевает себя. Каждый шаг дается с трудом, более того, сопряжен с риском: на спине сорок кило выкладки и под ногами не лесенка эскалатора. Любое движение, если оно сопровождается нечеловеческими усилиями, по сути своей глубоко противно природе человека, потому что существуют гораздо более приятные вещи, чем изматывающее восхождение, проливание пота, муки жажды, разбитые в кровь руки и ноги. В какие-то мгновения, а может быть, и часы, человек перестает думать о причине, о цели, которые погнали его в горы, все сознание собирается в одну щепотку: идти любой ценой. И человек продолжает двигаться, потому что преодолевает самого себя. И сам себе говорит: это лучшая моя победа.
Боев все же объявляет привал. Все валятся снопами. Процесс преодоления себя прерывается.
– Вызывай комбата. – Боев устало опускается рядом с Прохоровым, достает флягу, со скрежетом отвинчивает пробку. Пьет маленькими глотками. Отрывается, раздумывает мгновение, всплескивает содержимое и делает еще один глоток.
– Ноль-первый на связи, – говорит Прохоров и протягивает наушники. – Ноль-первый, находимся в…
Боев смотрит на карту, называет координаты, а Прохоров мысленно их повторяет, ему хочется запомнить эти цифры, в магической символике которых скрыт этот заброшенный уголок. Запомнить на всю жизнь. Раньше подобных желаний не возникало.
Горы здесь сланцевые, над головой нависают пласты серого, пыльного цвета. Скалы будто полопались от ударов гигантского молота – их покрывает сеть трещин, больших, в которые войдет голова, и совсем незаметных, как ниточки.
Командир докладывает про бой, перечисляет трофеи.
– Не могу без прикрытия, – говорит он резко. – На фига нужен такой риск? Что? Замок, замок… – Боев срывает наушники. – Хочет, зараза, чтоб и рыбку съесть и на бабу влезть.
Прохоров догадывается, о чем шла речь. В батальоне придумали условный сигнал «замок». Когда что-то надо скрыть от ушей полкового начальства и вовремя оборвать конфиденциальные радиопереговоры, произносилось это короткое слово. Прохоров понимает, что комбат хочет выиграть время, а Боев в свою очередь не хочет отрываться от основных сил. Если же ротный будет ждать комбата, то банда уйдет, они не смогут блокировать пути ее отхода.
– Я в весеннем лесу пил березовый сок… – Боев задумчиво напевает себе под нос, и песня звучит здесь странно и нелепо. – Замок, замок… – усмехнулся вдруг он. – А знаешь, Прохоров, по чьей милости под Асадабадом нас чуть своя же артиллерия не накрыла?
– Комбата?
– Верно. – Боев сплевывает. – Все знаете. Вот и в тот раз он мне про «замок» шептал. Потом узнал, что он не доложил командиру полка, что мы давно за перевалом. Про запас, значит, оставил перевал, чтобы потом ловко доложиться. Хитер. Как мы тогда уцелели? – Он бормочет совсем тихо, будто забыл уже о Прохорове. – Повезло. Ладно, выберемся отсюда – все припомню ему…
Он замолкает, потом вдруг резко встает.
– А ну, давай Черняева ко мне.
Сержант подходит к ротному, и они тихо переговариваются. Взвод стоит молча, руки у всех покоятся на автоматах. Прохоров замечает, что молодые, Птахин и Саидов, встревожены, озираются по сторонам. Они не понимают, что дело это безнадежное: заметить духа в засаде.
Ротный достает карту и вместе с Черняевым склоняется над ней, потом быстро складывает ее и прячет в кармане на груди.
– Как настроение? – Боев старается сказать это как можно мягче, пытливо смотрит на солдат, задерживает взгляд на Саидове.
– Нормально, – мрачно отвечает кто-то.
