Лесс,
почему, как ты думаешь, она называет себя Скай?
Когда мы были маленькими, то делали одну вещь. Правда, всего несколько раз: вскоре после этого ее похитили. Она все время плакала, и мне это очень не нравилось. И вот мы ляжем, бывало, на подъездную дорожку и смотрим на небо, а я держу ее за палец. Помню, мне казалось неприличным держать девочку за руку, поэтому я всегда держал ее за мизинец. Потому что, хотя я был ребенком и считал, что держать девочку за руку неприлично, мне очень этого хотелось.
Когда она грустила, я просил ее подумать о небе, и она всегда обещала мне делать это. И вот теперь она здесь. И зовут ее Скай.
Сейчас три часа ночи. Все это совершенно бессмысленно. Пора ложиться спать.
Лесс…
Что ж, я с ней бегал. Типа того. Больше это было похоже на преследование. Мне никак было не заставить себя заговорить с ней. А после пробежки мы так сильно умотались, что оба повалились на траву.
Я надеялся, что вчерашнее происшествие в кафетерии пробудит в ней какие-то воспоминания. И что при моем сегодняшнем появлении она точно будет знать причину моего вчерашнего смятения. Пусть бы она сказала мне, что помнит, и мне не пришлось бы рассказывать ей об этом.
Лесс, как можно рассказать человеку о чем-то в этом роде? Как рассказать ей, что мать, вырастившая ее, вполне может оказаться похитительницей детей?
Если я скажу ей нечто подобное, то ее жизнь навсегда изменится. А ей нравится ее жизнь. Нравится бегать, и читать, и печь, и… Черт возьми!
До сих пор запрет пользоваться Интернетом казался бессмысленным. И сотовым тоже. Значит, ее похитила Карен. Ее забрала Карен – мать вашу! – и принимает меры, чтобы Скай не нашли.
Не знаю, что мне делать. Понимаю, сейчас я не могу быть с ней. Невозможно быть рядом и притворяться, что все хорошо, когда это не так. Но невозможно также сказать ей правду, потому что это перевернет ее мир.
Не знаю, что принесет больше мучений: не встречаться с ней, чтобы она ничего не узнала, или сказать правду, тем самым вновь разрушив ее жизнь.
