Ещё один… с трудом. Грудину почему-то распирало. Дрожа, расплёскивая суп, я поднос переставил на пол. Откинул одеяло. Встал… Сел… СНОВА ВСТАЛ. Ухватился за цепочку и что было сил натянул её.
Я потянул, протянуть через верх — она зацепилась за подбородок. Оставила, должно быть, красную полоску. Я сел. Опять. Посмотрел на одеяло. На поднос с красивым птичьим узором: золотой благородный лебедь уже расправил крылья, подал грудку вперёд и готов был влететь.
Сапог в серых наплывах оказался всего в паре пальцев.
Там же лежал мой дорожный мешок. Брюки были повешены на обитом красной кожей стуле. Письмо.
Привстав, я… моргнул. Распрямился… И сделал несколько шагов. Взял бумагу. И ноги скрестил уже на полу.
Очень скверный, со многими пятнами подчерк духа почти невозможно было разобрать… У меня когда-то не получилось.
Я поднялся. Надетый кое-как сапог тут же прошёлся по пальцам. Кажется, намятый ноготь начал отделяться. Я поморщился. Припадая на обе ноги добрался-таки до двери и ухватился за ручку… За холодный, очень холодный металл.
Меня по-прежнему ещё била дрожь.
И в горле стоял пренеприятный привкус.
Я прислушался. Медленно выдохнул и отворил: истоптанный ковёр. Дощатый пол по краям коридора. Столик у стены. Драный веник.
Длинный, очень длинный тёмный коридор.
Здесь было тихо.
Пух летел.
Играя на солнце отдельные, редкие хлопья напоминали перья небесных птиц. С ними играли дети.
Воздух разогрелся.
Многие торговцы прикрыли свой товар тряпьём или ширмой.
По небу необыкновенно скоро, до смешного скоро бежали облака…
И парк то зеленел, а то опять погружался в гнетущий полумрак…
Я нанял карету. Самый простой экипаж, чтобы ни у кого, ни у одного торговца не возникло подозренье… Посмотрев на адрес, извозчик различимо изменился в лице. Он разулыбался.
Я заплатил вперёд, и мы сразу же тронулись. Я завалил голову на бок, как это часто делают люди, ведущие ночной, очень весёлый образ жизни. Рессоры поскрипывала. На перекрёстке мы свернули в противоположном направленье от массивной стены. Выехали к глубокому каналу. И двинулись по кругу. Почти что по прямой.
Передо мной мелькал разросшийся кустарник.
Ругань и крики: пара телег впереди крепко сцепились. Кровельщик, из ближайшей лавки, уже руководил народом, а виновники, очумев, безыдейно дёргали поводья.
Строчки эти я набросал в уме, так что теперь оставалось лишь перенести их на бумагу… «Ястреб!»
Наконец, мы повернули. После повернули снова и довольно долго ехали вдоль очень старого дощатого забора. Смотреть здесь было не на что, так что я очень скоро начал считать прорехи.
Заметил очевидный лаз.
«… под хвост».
Наконец, впереди опять показались дома. Двуколка сильно покачнулась. И ещё раз. Кучер натянул поводья. Мы остановились. Чуть привстал, я огляделся.
Определённо это была окраина, но по какой-то причине дома здесь стояли сплошь из кирпича. Все очень старые. Просто дома. Ни каких-то вывесок. Ни прохожего люда.
Единственное движенье: скрываясь за цветущими кустами бузины одинокий точильщик мерно высекал ярко-оранжевые искры. Прикрывал металл ладонью.
Прицокнув, кучер обратил моё вниманье на себя. Он усмехнулся как-то странно.
Я добавил ещё пару рогов, и мужчина тотчас же отвернулся. Он очень любезно пожелал «спокойной ночи». Мерно щёлкнув кнутом, заставил костистую кобылу побрести, сильно кивая головою.
Мостовая здесь была совершенно побита. Видны были следы от множества карет… Там виднелось что-то яркое, бордовое. Ладонью уперевшись о здоровое колено, я чуть присел — и подобрал. Это оказалась маковый цветок. Ещё не потускневшее, тёмное соцветье с чёрной сердцевиной.
