Оба старались скрывать смущение: не часто им приходилось пускаться в подобные откровенности. Синицкий налил себе еще водки и вздохнул:
– Может, зря я тебе рассказал?
– Нет. Ты же чувствуешь, нам легче стало? И потом, все останется здесь, на этой кухне.
– Я надеюсь.
Дверь приоткрылась, и заглянула Татьяна:
– Мальчики, вы как? Не поубивали друг друга?
– А должны были? – рассмеялся Алымов.
– Танюш, все хорошо. Сережа понял.
– А что вы ничего не едите? Саш, ты плохо угощаешь. Давайте я вам котлет разогрею? Вы же голодные. Что эта закуска.
– Тань, не суетись.
– Может, вы с нами посидите? – предложил Алымов.
– Да я неважно себя чувствую. Токсикоз.
– Ну вот, а тут еще я притащился…
– Все хорошо, Сережа. Все нормально. Я рада, что вы нашли взаимопонимание. Саш, а ты не увлекайся, ладно? Закусывай, закусывай.
– Я закусываю…
Татьяна быстро поцеловала его в макушку и ушла, Синицкий смущенно покосился на Алымова.
– Саш, а Таня что – знает?
– Да. Слушай, правда, хочешь котлету? Я, честно говоря, холодные больше люблю.
– Давай.
Синицкий достал из холодильника кастрюльку – каждый положил по котлете на кусок хлеба, и они одновременно откусили, усмехнувшись. Прожевав, Синицкий сказал:
– Таня все знает. Она же меня спасла тогда. Не хотел тебе говорить, да ладно. В общем, была у меня попытка самоубийства. – Увидев выражение лица Алымова, он замахал рукой: – Да глупость сплошная, ничего страшного, один позор. Не переживай. А Таня медсестричкой была. Ну, и вытащила меня из депрессии. Сейчас она врач, хороший.
– А как же ты говоришь, что она – четвертая жена? Что-то я не понял.
– Да так. Она моя первая женщина и четвертая жена. Бросил я ее с ребенком. Нашему сыну шестнадцать, представляешь? Отношения у меня с ним – хуже некуда. Никак простить не может. Таня, бедная, между нами как меж двух огней! Мы с ней случайно встретились, уже после Дары. И я понял: вот оно – настоящее. Любит меня всю жизнь, такого идиота. Она и настояла, чтобы мы с тобой поговорили. Я же все время напрягался – боялся, что повторится то безумие. Да, и спасибо, что ты первый подошел. А то я никак не решался. И вообще – спасибо. Что выслушал. И понял.
– Я думаю, прежнее не повторится.
– Ну да, наверное. Нельзя дважды вступить в одну и ту же реку.
– Но на одни и те же грабли можно наступать сколько угодно! Ладно, шучу. Мы ведь оба изменились. Повзрослели, наконец. Надеюсь, что мудрости прибавилось. Да и звездная пыль с меня слегка по-осыпалась, так что…
– Да ладно, ты еще вполне ничего. Все такой же… декоративный.
– Ну, спасибо.
Они посмеялись, чувствуя, что бывшее между ними напряжение совсем ушло. Алымов усмехнулся:
– А вообще, говоря словами Берти Вустера, наша с тобой история лишний раз подтверждает ту истину, что половина людей не знает, как живут остальные три четверти.
– Берти Вустера?
– Ты не читал Вудхауза? А, ну да! Такие интеллектуалы, как ты, поди, все Шопенгауэров читают! А мы люди простые… декоративные. Нам и Вудхаузы годятся.
– Сереж, какое счастье, что ты можешь относиться ко всему этому с юмором!
– А что еще остается? Нет, правда, что ли, не читал? «Дживс и Вустер»? Совершенно прелестная вещь! В духе Джерома Джерома. Только не говори, что ты и Джерома не читал, не поверю.
– Да читал, читал. И Вудхауза твоего тоже читал, не волнуйся. И даже сериал смотрел. Не весь, правда.
– Смотри-ка, а ты не совсем пропащий. Ну ладно, давай. – Алымов поднял свой стакан с минералкой и торжественно чокнулся с Синицким. – Выпьем за начало прекрасной дружбы.
Синицкий рассмеялся:
– Бессмертная «Касабланка»! И кто же из нас Хамфри Богарт [3]?
– Можешь быть Богартом, я не против. Ты даже похож слегка.
– Думаешь, грубая лесть тебе поможет?
– А вдруг? И ты возьмешь меня в свою следующую постановку. Какие у тебя, кстати, планы?
История Синицкого вовсе Алымова не удивила. Жизнь научила его ловко избегать ненужных отношений и охлаждать нежданные влюбленности, хотя по молодости он не раз попадал в такие ситуации, из которых не знал, как и выбраться: влюбленная сокурсница шантажировала его суицидом; безумная поклонница неделю ночевала под дверью его квартиры; стареющий актер одолевал эротическими поэмами, а известная актриса весьма преклонного возраста откровенно пыталась затащить в постель, из-за чего Алымову пришлось уйти из антрепризы. Но возвращался домой Алымов в чрезвычайно мрачном состоянии духа. Разговор с Синицким дался ему очень тяжело: такого душевного опустошения он давно не чувствовал, но надеялся, что работа над пье-сой теперь пойдет успешнее. Правда, был еще один человек, с которым следовало разобраться. Алымов вздохнул и поморщился: как это некстати. Особенно сейчас, когда он пытался наладить отношения с Асей…
