Говоря это (а говорил он очень медленно, хотя взгляд у него был быстрый и далеко не глупый), сел на скамью, а когда Кмициц подвинулся, чтобы дать ему место, он прибавил милостиво:
— Прошу, прошу, не беспокойтесь, ваць-пане! В дороге я удобств не ищу, и, если вы меня локтем заденете, у меня корона с головы не свалится.
Кмициц, который только что придвинул незнакомцу миску с гороховой колбасой и который, как было уже сказано, не привык еще к подобному обращению, наверное разбил бы эту миску о голову спесивого молодчика, если бы не то, что в его спеси было что-то такое, что забавляло пана Андрея, и он не только удержался от этого желания, но даже улыбнулся и сказал:
— Времена теперь такие, ваша милость, что и с коронованных голов короны спадают: вот пример — король наш Ян Казимир должен по праву носить две короны, а теперь у него нет ни одной, разве лишь терновый венец…
Незнакомец пристально взглянул на Кмицица, потом вздохнул и сказал:
— Времена теперь такие, что лучше о них не говорить, разве что с людьми, которым доверяешь.
Немного помолчав, он прибавил:
— Но это вы метко сказали. Вы, должно быть, где-нибудь при дворе служили, среди обходительных людей, ибо, по разговору вашему судя, вы много ученее, чем мелкому шляхтичу пристало.
— Случалось людей видеть, случалось слышать то и се, только служить не случалось.
— А откуда вы родом, пане?
— Из «застенка», в Трокском воеводстве.
— Это пустяки… что из «застенка»! Быть бы только шляхтичем, это главное! А что там, на Литве, слышно?
— По-прежнему изменников не мало.
— Изменников, говорите, пане? А что это за изменники?
— Те, что короля и Речь Посполитую покинули.
— А как поживает князь-воевода виленский?
— Болен, говорят: удушье.
— Дай ему Бог здоровья, почтенный муж!
— Для шведов почтенный, он им ворота настежь открыл!
— Значит вы, пане, не из его партии?
Кмициц заметил, что незнакомец, расспрашивая его с добродушной улыбкой, старается его выпытать.
— Ну какое мне дело, — ответил он, — пусть об этом другие думают… Я только одного боюсь: как бы у меня шведы лошадей не отняли.
— Надо их было на месте сбыть. Вот и на Полесье стоят, говорят, те полки, что против гетмана взбунтовались, а лошадей у них, верно, не очень уж много.
— Этого я не знаю, я их не видал, хоть какой-то проезжий и дал мне письмо к одному из полковников и просил передать при случае.
— Как же проезжий мог дать вам письмо, если вы на Полесье не едете?
— В Щучине стоит один полк конфедератов, и вот проезжий сказал мне так: или сам отдай, или оказию найди, когда мимо Щучина будешь проезжать.
— Вот как хорошо случилось, ведь я в Щучин и еду!
— А вы, ваша милость, тоже от шведов бежите?
Незнакомец, вместо того чтобы ответить, посмотрел на Кмицица и спросил флегматично:
— Почему это вы говорите, ваць-пане: «тоже», коли сами не только не бежите, но даже к ним едете и лошадей им будете продавать, ежели они силой их у вас не отнимут.
Кмициц пожал плечами.
— Я сказал: «тоже», потому что видел в Луге много шляхты, которая от них бежала, а что меня касается, хорошо бы было, если бы все им так служили, как я им служу… тогда, полагаю, они бы у нас долго не засиделись…
— И вы не боитесь это говорить? — спросил незнакомец.
— Не боюсь потому, что я тоже не дурак, а к тому ж вы, ваша милость, в Щучин едете, а в той стороне все говорят вслух то, что думают. Дал бы только Бог поскорее от разговоров к делу перейти.
— Вижу, ваша милость, умнейший вы человек, не по званию, — повторил незнакомец. — Но если вы так шведов не любите, зачем вы уходите от тех полков, что взбунтовались против гетмана? Разве они взбунтовались потому, что им жалованья не заплатили, или просто чтоб побезобразничать? Нет: потому что они не хотели служить гетману и шведам. Лучше б было этим солдатикам несчастным под гетманской командой оставаться, а все же они пошли на то, чтобы их называли бунтовщиками, пошли на то, чтобы голодать и холодать, но не воевать против короля! Уж быть войне между ними и шведами, помяните мое слово! Она бы уж и была, если бы не то, что шведы в эти края еще не забрели… Подождите, забредут, найдут и сюда дорогу, а тогда вы увидите, ваша милость!
— Так и я думаю, что здесь прежде всего начнется война, — сказал Кмициц.
