Пан Андрей увидел исхудалое, желтое лицо, прозрачное, как церковный воск. Глаза короля были влажны, веки красны. Казалось, что все судьбы родной страны отразились на этом благородном лице — столько было в нем боли, муки и забот. Бессонные ночи, проведенные в молитвах и тревогах, ужасные разочарования, изгнание, одиночество, оскорбленное достоинство сына, внука и правнука мощных королей, горечь, которой так долго и в таком изобилии поили его собственные подданные, неблагодарность страны, ради которой он готов был пожертвовать кровью и жизнью, — все это можно было прочесть в этом лице, как в книге. Но в этом лице была не только безропотная покорность, которую дала ему вера и молитва, не только величие короля и помазанника Божьего, но такая бесконечная доброта, что невольно думалось: если самый ужасный преступник протянет руки к нему, как к отцу, этот отец примет его, простит и забудет о собственных обидах. У Кмицица, когда он смотрел на него, какая-то железная рука сжимала сердце. Скорбью наполнилась душа молодого человека. Раскаяние, жалость и преданность не давали ему дышать, чувство огромной вины подкосило его ноги, он стал дрожать всем телом, и новое, неведомое чувство вспыхнуло у него в груди. В одну минуту он полюбил этого скорбно-величавого человека, почувствовал, что для него на свете нет ничего дороже этого государя и отца, что он готов пожертвовать ради него жизнью, претерпеть самые страшные мучения. Он готов был броситься к его ногам, обнять колени и просить об отпущении грехов. Шляхтич, дерзкий головорез, умер в нем в одну минуту, и родился монархист, всей душой преданный своему королю.
— Это наш государь! Наш несчастный государь! — повторял он про себя, точно словами хотел подтвердить то, что видели его глаза и чувствовало сердце.
Между тем Ян Казимир, когда прочли Евангелие, снова опустился на колени, воздел руки, поднял глаза вверх и погрузился в молитву. Ксендз уже ушел, в костеле поднялось движение, а король все еще стоял на коленях.
Вдруг тот шляхтич, с которым заговорил Кмициц, слегка дотронулся до его руки.
— А вы кто такой? — спросил он.
Кмициц не сразу понял вопрос и не сразу ответил, так как сердце и мысли его были заняты особой короля.
— Кто вы такой? — повторил стоявший рядом.
— Шляхтич, как и вы! — ответил пан Андрей, точно просыпаясь от сна.
— Как вас зовут?
— Как меня зовут? Меня зовут Бабинич, я из Литвы, из-под Витебска.
— А я — Луговский, придворный короля. Так вы из Литвы, из-под самого Витебска едете?
— Нет… Я еду из Ченстохова.
Пан Луговский от удивления не мог проговорить ни слова.
— Ну, если так, то привет вам, привет, вы нам сообщите новости. Король попросту умирает от нетерпения, так как целых три дня не было никаких достоверных известий. Как же так? Вы, верно, из полка Зброжека, Калинского или Куклиновского? Из-под Ченстохова?
— Не из-под Ченстохова, а из самого монастыря.
— Да вы шутите. Что там? Что слышно? Монастырь еще защищается?
— Защищается и будет защищаться. Шведы не сегодня завтра уйдут.
— Господи боже! Король озолотит вас! Вы из самого монастыря, говорите? Как же вас шведы пропустили?
— Я у них разрешения не спрашивал, но простите меня, ваша милость, я в костеле подробно рассказывать не могу.
— Правильно, правильно! — ответил пан Луговский. — Боже милостивый! Вы с неба нам свалились, но в костеле не подобает, это правильно! Подождите, пане! Король сейчас встанет, поедет домой завтракать. Сегодня воскресенье… Пойдемте со мной, вы станете рядом со мной в дверях, и я сейчас же вас представлю королю… Пойдемте, пойдемте, иначе будет поздно!
Сказав это, он пошел вперед, а Кмициц за ним. Едва лишь они остановились в дверях, как вдруг показались два пажа, а за ними медленно вышел Ян Казимир.
— Ваше величество, — воскликнул пан Луговский, — есть известия из Ченстохова!
Восковое лицо Яна Казимира вдруг оживилось.
— Что, где, кто? — спросил он.
— Вот этот шляхтич. Говорит, что едет из самого монастыря.
— Разве монастырь уже взят? — крикнул король. В эту минуту пан Андрей упал в ноги королю.
Ян Казимир наклонился и стал поднимать его за руки.
— Потом, потом, — сказал он. — Вставай, ради бога, вставай! Говори скорей! Монастырь взят?
Кмициц вскочил со слезами на глазах и воскликнул горячо:
— Не взят, государь, и не будет взят! Шведы разбиты! Самое большое орудие взорвано! В их лагере страх, голод, нищета. Они думают об отступлении!
— Слава тебе, Царица Небесная! — произнес король.
Потом он вернулся к двери костела, снял шляпу и, не заходя внутрь, опустился на колени на снегу у двери. Прислонился головой к стене и погрузился в молчание. Минуту спустя он уже рыдал.
Волнение охватило всех. Пан Андрей ревел, как зубр. Помолившись и наплакавшись, король встал уже успокоенный, с просветленным лицом. Он сейчас же спросил у Кмицица его имя, и, когда тот назвал ему свою вымышленную фамилию, он сказал.
— Пусть пан Луговский сейчас же отведет тебя на нашу квартиру. Мы куска хлеба в рот не возьмем, прежде чем не узнаем про осаду.
