— Что вы там видите! Он, я, Грабовский, Столонгевич, Коноядский, Рубецкий Печинга — всех она влюбила в себя. И с вами будет то же, если дольше просидите. С нее двадцати четырех часов довольно!
— Ну нет, пане-брате! Со мной не справится и в двадцать четыре месяца.
— Как так? — спросил с возмущением Шурский. — Разве вы железный?
— Нет, но когда у вас украдут последний талер, то вам нечего бояться вора…
— Разве что так! — ответил Шурский.
Кмицицу стало вдруг грустно, так как ему вспомнились его огорчения, и теперь он уже не обращал внимания на то, что черные глазки все упорнее смотрели на него, точно спрашивая: как зовут тебя и откуда ты взялся, молодой рыцарь? А Шурский бормотал:
— Сверлит, сверлит… Так и меня сверлила, пока не добралась до сердца… А теперь и не думает.
— Почему же кто-нибудь из вас не женится на ней? — спросил Кмициц.
— Один другому мешаем, — ответил Шурский.
— Да так она, пожалуй, останется в старых девах, хотя пока еще, видно, не созрела.
Шурский вытаращил глаза и, нагнувшись к уху Кмицица, таинственно прошептал:
— Говорят, что ей двадцать пять лет, ей-богу! Она еще до казацкого восстания была у княгини Гризельды.
— Странно. Я бы ей дал не более шестнадцати или восемнадцати лет. Между тем «чертенок», вероятно, догадался, что речь идет о нем, так как опустил свои блестящие глазки и только искоса посматривал на Кмицица, точно спрашивая: кто ты, красавец? Откуда ты взялся? А он невольно покручивал усы.
После обеда Замойский взял Кмицица под руку, так как благодаря великосветским манерам молодого рыцаря он обращался с ним не как с простым гостем.
— Пан Бабинич, — сказал он, — ведь вы, кажется, с Литвы?
— Так точно, пане староста! — ответил Кмициц.
— Скажите, не знаете ли вы на Литве Подбипент?
— Знать их я не знаю, тем более что их нет уже на свете, по крайней мере, тех, которые назывались «Сорвикапюшонами»: последний из них убит под Збаражем. Это был один из величайших рыцарей во всей Литве. Кто у нас не знает о Подбипентах!
— И я слышал о них, но спрашиваю вас вот почему: у моей сестры есть на попечении одна панна, Божобогатая-Красенская. Род знатный. Была она невестой этого Подбипенты. Она круглая сирота, и хотя сестра моя очень ее любит, но я, в свою очередь, как опекун моей сестры, являюсь и ее опекуном.
— Очень приятная опека! — заметил Кмициц.
Пан староста усмехнулся, подмигнул глазом и прищелкнул языком:
— Цветочек! А?
Но, заметив, что выдает себя, он сделал серьезное лицо.
— Хитрец, — сказал он полушутя-полусерьезно, — а я чуть было не проговорился.
— В чем? — спросил Кмициц, пристально глядя ему в глаза.
Тут Себепан окончательно убедился, что ему не провести гостя, и заговорил уже иначе:
— Этот Подбипента завещал ей какие-то фольварки. Названий не помню — странные: Балтупы, Сыруцияны, Мышьи Кишки, или что-то в этом роде. Словом, все, что у него было, — не помню, пять или шесть фольварков.
— Это большие поместья, а не фольварки. Подбипента был очень богат, так что если бы эта панна наследовала все его состояние, то могла бы иметь собственный двор и искать себе мужа среди сенаторов.
— Вот как? Вы знаете эти имения?
— Я только знаю Любовичи и Шепуты, так как они находятся возле моих имений. Одного лесу будет на две мили, да столько же пашни и луговой земли.
— Где же это?
— В Витебском воеводстве.
— Ой, далеко… игра не стоит свеч, тем более что вся эта местность занята неприятелем.
— Когда прогоним неприятеля, тогда доберемся и до имений. Кроме того, у Подбипент есть земля и в других местностях и большие имения на Жмуди. Я это отлично знаю, потому что и у меня там есть кусок земли.
— Я вижу, что и у вас земли не кот наплакал.
— Она теперь дохода не дает. Но чужого мне не нужно.
— Посоветуйте мне, как эту девушку поставить на ноги.
Кмициц засмеялся:
— Такой совет дам охотно. Лучше всего обратитесь к Сапеге; если он примет в ней участие, то, как витебский воевода и самое влиятельное лицо на Литве, он много может для нее сделать.
— Он мог бы разослать в трибуналы объявление, что состояние завещано Божобогатой, чтобы дальние родственники не расхватали.
— Да, но трибуналов теперь нет, и Сапега думает о другом.
— Может быть, лучше отдать ему на попечение и эту девушку. Раз она будет у него на глазах, то он скорее что-нибудь сделает.
Кмициц с удивлением посмотрел на пана старосту: «Почему он так хочет от нее избавиться?»
— Конечно, ей нельзя жить в палатке воеводы витебского, — продолжал староста, — но она могла бы находиться при дочерях его.
«Не понимаю, — подумал Кмициц, — неужели он намерен ей быть только опекуном?»
— Но вот в чем трудность: как отправить ее туда в такое беспокойное время? Для этого понадобилось бы несколько сот людей, а я не могу уменьшать гарнизон крепости. Хорошо было бы найти кого-нибудь, кто доставил бы ее в целости. Вот вы, например, могли бы это сделать, ведь вы все равно едете к Сапеге. Я дал бы вам письма, а вы дали бы мне рыцарское слово, что будете заботиться о ней и благополучно доставите ее на место…
— Я повезу ее к пану Сапеге? — с удивлением спросил Кмициц.
