С тем же неутомимым бешенством терзал он теперь и шведов. «Чарнецкий не перебьет, а выкрадет у меня войско по частям!» — говорил Карл-Густав. Но именно теперь Чарнецкому и надоело выкрадывать; по его мнению, настало уже время бить, но у него совсем не было пушек и пехоты, без которых нельзя было ничего предпринять, поэтому он так и хотел соединиться с Любомирским, у которого, правда, пушек было немного, но который вел с собой пехоту, состоявшую из горцев. Пехота эта хотя и не была еще достаточно обучена, но уже не раз бывала в деле и могла, в случае надобности, пригодиться против несравненной пехоты Карла-Густава.
И пан Чарнецкий был как в лихорадке. Наконец, не будучи в состоянии дольше высидеть в своей квартире, он вышел на крыльцо и, заметив Поляновского и Володыевского, спросил:
— А что, не видно послов?
— Им, значит, рады там! — ответил Володыевский.
— Им-то, может быть, и рады, но не мне; иначе пан маршал прислал бы с ответом своих послов.
— Пан каштелян, — сказал Поляновский, пользовавшийся большим доверием Чарнецкого, — чего беспокоиться? Придет маршал — хорошо, а не придет — будем действовать по-прежнему. Из шведского горшка и так уже кровь течет; а ведь известно, что раз горшок течет, то из него все вытечет.
— Да ведь и Речь Посполитая течет! — ответил на это Чарнецкий. — Если шведы теперь ускользнут, к ним придет помощь из Пруссии, и мы упустим случай. — Сказав это, он ударил себя по бедрам, что всегда было у него признаком нетерпения.
В это время вдали послышался лошадиный топот и бас Заглобы, который напевал:
— Добрый знак! Весело возвращаются! — воскликнул Поляновский.
А послы, увидев каштеляна, соскочили с коней и отдали их слуге, а сами быстро пошли к крыльцу. Вдруг Заглоба подбросил свою шапку вверх и закричал, так удачно подражая голосу маршала, что если бы кто не видел его, то мог бы ошибиться:
— Да здравствует пан Чарнецкий, наш вождь!
Каштелян нахмурился и быстро спросил:
— Есть письмо ко мне?
— Нет, — ответил Заглоба, — но есть нечто лучшее. Маршал со всем своим войском переходит под команду вашей милости!
Чарнецкий посмотрел пристально на Заглобу, потом повернулся к Скшетускому, точно хотел сказать: «Говори ты, этот пьян!»
Пан Заглоба действительно немножко подвыпил, но Скшетуский подтвердил его слова; каштелян изумился еще больше.
— Пойдемте ко мне! — сказал он прибывшим. — Мосци-Поляновский, мосци-Володыевский, прошу также.
Они вошли в комнату и не успели сесть, как Чарнецкий спросил:
— Что он сказал в ответ на мое письмо?
— Ничего не сказал, — ответил Заглоба, — а почему — это обнаружится в конце моего доклада, а пока начинаю.
Тут он начал рассказывать все, как было, и как ему удалось довести маршала до такого решения. Чарнецкий смотрел на него с возрастающим изумлением. Поляновский хватался за голову, пан Михал шевелил усиками.
— Так я вас не знал совсем! — воскликнул наконец каштелян. — Я не верю собственным ушам!
— Меня издавна называют Улиссом! — скромно ответил Заглоба.
— Где мое письмо?
— Вот оно!
— Я должен простить вас, что вы его не отдали. Ну и молодец же вы! Подканцлеру у вас поучиться, как вести переговоры. Ей-богу, если бы я был королем, то послал бы вас послом в Царьград.
— Тогда бы здесь стояло уже сто тысяч турок! — воскликнул Володыевский.
— Двести, а не сто — провалиться мне на этом месте! — ответил Заглоба.
— И маршал ничего не заметил? — снова спросил Чарнецкий.
— Он? Глотал, что я ему клал в рот, как раскормленный гусь, гоготал от удовольствия, и глаза у него мглой поволакивались. Я думал, что он лопнет от радости, как шведская граната. Этого человека можно в ад лестью завести.
— Лишь бы только это на шведах отразилось, а я надеюсь, что это так и будет! — ответил обрадованный Чарнецкий. — Вы ловкий человек, но над маршалом не потешайтесь слишком. Другой бы этого не сделал! От него многое зависит… Нам до самого Сандомира придется идти через владения Любомирских, и маршал одним словом может поднять все воеводство, приказать крестьянам затруднять путь неприятелю, жечь мосты и скрывать в лесах провиант… Вы оказали мне услугу, которой я не забуду до самой смерти, но я благодарен и пану маршалу, ибо полагаю, что он это сделал не из одного только тщеславия.
Чарнецкий захлопал в ладоши и крикнул слуге:
— Коня мне… Надо ковать железо, пока горячо! Потом, обращаясь к полковникам, сказал:
— Вы, Панове, все со мной, чтобы свита была повиднее!
— И мне ехать? — спросил Заглоба.
— Вы первый построили мост между мной и паном маршалом, и надо, чтобы вы первый по нему проехали. Впрочем, я думаю, что там будут вам очень рады… Поезжайте, поезжайте, пане брат, иначе я скажу, что хотите бросить наполовину начатое дело.
