Однажды, дня за два до прихода короля и гетманов, Сапега задал такой великолепный пир, как никогда. Он был рад, что все войска собираются в одно место и начнется настоящая осада. Все старшие офицеры были приглашены; гетман, всегда искавший повода попировать, объявил, что пир этот устраивается в честь короля. Скшетуским, Кмицицу, Володыевскому и Харлампу было даже послано приказание обязательно явиться, так как гетман хотел почтить их за их огромные заслуги. Пан Андрей уже садился на коня, чтобы ехать на разведки, так что офицер встретил его татар уже за воротами.
— Вам нельзя обижать гетмана и заплатить неблагодарностью за его расположение к вам, — сказал офицер.
Кмициц слез с коня и пошел посоветоваться с товарищами.
— Это мне ужасно не на руку! — сказал он. — Я слышал, что под Бабицами появился какой-то значительный отряд. Сам же гетман велел мне ехать и непременно узнать, что это за солдаты, а теперь он приглашает меня на пир. Что мне делать?
— Гетман приказывает идти с отрядом Акбах-Улану, — ответил ординарец.
— Приказ так приказ, — сказал Заглоба, — а кто солдат, тот должен слушаться! Берегитесь давать дурной пример! К тому же с вашей стороны было бы неразумно сердить гетмана.
— Скажите, что я явлюсь! — сказал Кмициц офицеру.
Офицер ушел. Акбах-Улан уехал с татарами, пан Андрей пошел одеваться и тем временем говорил товарищам:
— Сегодня пир в честь короля, завтра будет в честь гетманов коронных — и так до конца осады!
— Пусть только король придет, и все это кончится, — ответил Володыевский, — ибо хотя и наш государь любит повеселиться, но осада пойдет лучше, так как все, а в том числе и пан Сапега, захотят показать себя ревностными служаками.
— Да, нечего и говорить — это уж слишком, — сказал Ян Скшетуский. — Разве вас не удивляет, что у этого столь даровитого вождя, достойного гражданина и добродетельного человека такая слабость?
— Как только наступает вечер, он становится другим человеком: из великого гетмана он превращается в гуляку!
— А знаете, почему мне так не нравятся эти пиры? — сказал Кмициц. — Ведь и Януш Радзивилл каждый вечер их устраивал. И представьте себе, что все складывалось как-то странно: что ни пир, то случалось какое-нибудь несчастье, получались дурные известия или обнаруживалась новая измена гетмана. Не знаю, случайность ли это или судьба, но всегда это случалось во время пиров. Наконец, дошло до того, что, как только начинали накрывать столы, у нас мороз пробегал по коже.
— Правда, видит Бог, правда! — сказал Харламп. — Но объясняется это и тем, что гетман всегда выбирал ночное время для сношения с неприятелями отчизны.
— Ну, за Сапегу нам нечего опасаться, — сказал Заглоба. — Если он когда-либо изменит, то я гроша медного не стою!
— Об этом никто и не говорит! — воскликнул Володыевский.
— О чем он вечером забудет, то сделает днем, — сказал Харламп.
— Ну, пойдем! — сказал Заглоба. — Правду говоря, в желудке у меня пусто. Они вышли, сели на коней и поехали, так как пан Сапега квартировал в другой части города и туда было довольно далеко. Подъехав к квартире гетмана, они увидели на дворе множество лошадей и толпу конюхов, для которых тоже была поставлена бочка пива, они, как всегда, пили без меры и уже затеяли было драку из-за бочки, но присмирели, увидев рыцарей, особенно пана Заглобу, который стал колотить тех, что стояли на дороге, и кричать:
— К лошадям, бездельники! К лошадям! Не вас пригласили на пир!
Пан Сапега принял друзей, как всегда, с распростертыми объятиями, а так как он был уже немного под хмельком, то начал сейчас же пикироваться с Заглобой.
— Челом, пан командир! — сказал он.
— Челом, пан виночерпий! — ответил Заглоба.
— Если я виночерпий, то я дам тебе такого вина, какого ты не пивал.
— Уж не того ли, от которого гетманы пьяницами делаются? Некоторые из гостей, слыша это, даже испугались, но пан Заглоба разрешал себе все, когда гетман был в хорошем расположении духа, а Сапега питал к нему такую слабость, что не только не сердился, но от души хохотал, призывая всех в свидетели, как обижает его этот шляхтич.
Начался шумный и веселый пир. Пан Сапега чокался с гостями, провозглашал тосты за короля, гетманов, за войска обоих народов, за Чарнецкого и всю Речь Посполитую. От тостов перешли к песням. В комнате стоял сильный запах пота, вин и меда; на дворе был не меньший шум, слышался даже лязг сабель. Это челядь стала драться между собой. Несколько человек шляхты выбежали на двор, чтобы навести порядок, но подняли только еще большую суматоху.
Вдруг поднялся такой страшный крик, что пировавшие умолкли.
— Что это? — спросил один из полковников. — Конюхи не могут поднять такого шума.
— Тише, мосци-панове, — сказал с беспокойством гетман.
— Это не обыкновенные крики.
Вдруг все окна дрогнули от залпа пушек и мушкетов.
— Вылазка! — крикнул Володыевский. — Неприятель наступает.
— На коней! К оружию!
У дверей была давка — толпа офицеров выбежала на двор. Все вскочили с мест и кричали конюхам подавать лошадей. Но в суматохе нелегко было найти своего коня. Между тем со всех сторон раздавались в темноте крики:
