Он бросился в верхний этаж дворца, откуда можно было видеть костел, который был точно охвачен огнем. Толпы штурмующих метались у его подножия, но не могли пробиться внутрь и бесцельно гибли под перекрестным огнем, так как их засыпали пулями и с Краковских ворот.
— Пушки к окнам! — крикнул Заглоба.
Во дворце Казановских было много больших и малых пушек, и солдаты сейчас же втащили их наверх к окнам; из обломков дорогой мебели устроили лафеты, и через полчаса из окон дворца выглянули жерла нескольких орудий.
— Рох, — сказал с величайшим раздражением Заглоба, — я должен совершить что-нибудь особенное, иначе пропала моя слава! Из-за этих обезьян — чтоб их зараза передушила! — все войско подымет меня на смех, и хотя я тоже в карман за словом не полезу, но ведь со всеми не справишься. Я должен смыть с себя этот позор, иначе меня во всей Речи Посполитой будут называть обезьяньим королем.
— Вы должны смыть позор! — повторил громовым голосом Рох.
— И вот первое: я взял дворец Казановских. Пусть кто-нибудь скажет, что не я!
— Пусть кто-нибудь скажет, что не вы! — повторил Рох.
— А теперь возьму и этот костел, да поможет мне Бог! Аминь! — сказал Заглоба. Потом обратился к стоявшей у пушек челяди: — Пли!
Шведы, которые отчаянно защищали костел, пришли в ужас, когда вся боковая стена дрогнула до основания. На тех, которые стояли в окнах, в бойницах, на внешних выступах стены, в слуховых окнах на крыше, откуда они отстреливались от штурмующих, посыпались кирпичи, камни, известка. В клубах пыли, наполнившей Божий дом и смешанной с дымом, люди стали задыхаться. Солдаты не могли разглядеть друг друга, крики: «Задыхаемся! Задыхаемся!» — усиливали панику. А костел вздрагивал — треск стен, грохот падающих кирпичей, гул ядер, врывавшихся в окна, глухой стук свинцовых рам, падавших на пол, превратили монастырь в ад земной. Солдаты в ужасе стали отбегать от окон, от бойниц. Паника перешла в какое-то безумие. Крики: «Задыхаемся! Воздуха! Воды!» — все росли.
Вдруг послышался рев толпы:
— Белое знамя! Белое знамя!
Командир отряда Эриксон схватил его собственными руками, чтобы выставить наружу, но в эту минуту ворота треснули, туча штурмующих бросилась внутрь, и началась резня. В костеле вдруг стало тихо, слышалось только зверское сопение дерущихся, лязг железа, стоны, хлюпанье крови, порою крик, не похожий на голос человека: «Pardon! Pardon!» Через час на колокольне загудел колокол и гудел, гудел — мазурам на победу, шведам на погибель.
Дворец Казановских, монастырь и колокольня были взяты. Среди толпы забрызганных кровью солдат показался на коне сам Петр Опалинский, воевода полесский.
— Кто пришел нам на помощь из дворца? — крикнул он так, чтобы перекричать гул и вой толпы.
— Тот, кто взял дворец! — ответил рыцарь, точно из-под земли выросший перед воеводой. — Я!
— Как вас зовут?
— Заглоба!
— Виват Заглоба! — крикнули тысячи голосов.
Но страшный Заглоба указал окровавленной саблей на ворота и крикнул:
— Но этого мало! Туда, к воротам! Пушки к стенам и к воротам, а вы вперед! За мной!
Разъяренная толпа бросилась по направлению к воротам, и — о чудо! — шведский огонь, вместо того чтобы усилиться, стал ослабевать. Вдруг с колокольни раздался чей-то громкий голос:
— Пан Чарнецкий уже в городе! Видны наши знамена!
Шведский огонь слабел все больше.
— Стой! Стой! — скомандовал воевода.
Но толпа его не слушала и бежала вперед. На Краковских воротах показалось белое знамя.
Действительно, Чарнецкий, пробив стену Гданьского дома, ураганом ворвался внутрь крепости, и, когда дворец Даниловича был уже взят, а литовские знамена показались на стенах в стороне костела Святого Духа, Виттенберг увидал, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Правда, шведы могли еще защищаться в домах Старого и Нового города, но горожане взялись за оружие: оборона кончилась бы страшной резней, без надежды на победу.
Трубачи затрубили на стенах и стали махать белыми знаменами. Польские офицеры, видя это, прекратили штурм, а генерал Левенгаупт в сопровождении нескольких полковников выехал через Новогородские ворота и во весь опор помчался к королю.
Город был уже в руках Яна Казимира, но добрый король хотел остановить пролитие христианской крови и согласился на условия, предложенные Виттенбергу раньше. Город должен быть возвращен со всей нагроможденной в нем добычей. Шведы могли взять с собой только то, что они привезли из Швеции. Гарнизон со всеми генералами и с оружием в руках мог уйти из города, захватив с собой больных и раненых, а также дам, которых в Варшаве было более пятидесяти. Полякам, которые служили шведам, была дана амнистия, так как сделано было предположение, что они служат не по доброй воле. Исключение составлял только один Богуслав Радзивилл, на что Виттенберг согласился, тем более что Богуслав находился в это время на берегах Буга с Дугласом.
