Слуги стали еще больше ссориться из-за тенистых мест, отчего и среди панов дело нередко доходило до поединков. Случалось, что некоторые, свернув вечером к реке, уезжали из лагеря с тем, чтобы более не возвращаться. Не было недостатка в дурных примерах и свыше.
Пан Скорашевский только что дал знать, что шведы уже близко; в это же время на военном совете решено было отпустить домой пана Зигмунта Грудзинского, старосту средзинского, о чем хлопотал его дядя, воевода калишский.
— Если я сложу здесь голову, — сказал он, — то пусть хоть племянник мой наследует после меня славу и память, чтобы мои заслуги не пропали даром.
Тут он стал говорить о молодости, о добродетелях племянника, о его щедрости, с которой он предоставил в распоряжение Речи Посполитой сто человек прекрасной пехоты. Военный совет согласился удовлетворить просьбу дяди.
Утром шестнадцатого июля, накануне осады и битвы, пан староста в сопровождении нескольких слуг открыто уезжал из лагеря. Толпа шляхты провожала его насмешками за лагерь, во главе ее шел Острожка и кричал ему вслед:
— Мосци-пане староста, я милостиво присоединяю к вашему гербу и фамилии прозвище «Deest»[10].
— Да здравствует Deest-Грудзинский! — кричала шляхта.
— Да не оплакивай дядю, — продолжал кричать Острожка, — он так же не любит шведов, как и ты, и пусть только шведы покажутся, он, наверно, тотчас покажет им спину.
У молодого магната кровь бросилась к лицу, но он сделал вид, что не слышит оскорблений, и лишь пришпорил лошадь, чтобы поскорее очутиться вне лагеря и освободиться от своих преследователей, которые в конце концов, не обращая внимания на происхождение и сан отъезжающего, стали бросать в него комьями земли и кричать: «Ату его! Ату!»
Поднялась такая свалка, что воевода познанский прибежал с несколькими ротмистрами успокаивать шляхту, уверяя, что староста взял отпуск только на неделю по очень важным делам.
Но дурной пример подействовал; и в тот же день нашлось несколько сот человек шляхты, которые не захотели быть хуже старосты, хотя и удирали с меньшей свитой и тайком. Пан Станислав Скшетуский, ротмистр калишский, рвал на себе волосы, так как и его пехота, следуя примеру товарищей, стала удирать из лагеря. Опять собрали совет, в котором толпы шляхты обязательно хотели принять участие. Настала бурная ночь, полная криков и споров. Все подозревали друг друга в намерении сбежать. Восклицания: «Все или никто!» — переходили из уст в уста.
Поминутно возникали слухи о намерении воевод бежать, и в лагере поднялось такое волнение, что воеводы принуждены были несколько раз показываться вооруженной толпе. Наутро несколько тысяч человек сидело на конях, а между ними ездил воевода познанский с открытой головой, похожий на римского сенатора, и повторял торжественным тоном:
— С вами, мосци-панове, жить и умирать!
В некоторых местах его встречали радостными криками, в других — насмешками; он, едва успокоив толпу, возвратился на совет, уставший, охрипший, упоенный собственными словами и уверенный, что в эту ночь он оказал отечеству огромные услуги.
Но на совете он не находил слов, а в отчаянии хватался за голову и кричал:
— Советуйте, Панове, если умеете… а я умываю руки, потому что с такими солдатами невозможно защищаться!
— Ясновельможный воевода, — ответил пан Станислав Скшетуский, — сам неприятель усмирит эти волнения. Пусть только запоют пушки, пусть только начнется осада — каждый в интересах собственной жизни будет стоять на валах, а не безобразничать в лагере. Так уж не раз было!
— Да чем защищаться? У нас нет пушек, кроме двух «виватувок», из которых можно стрелять во время пиров.
— У Хмельницкого под Збаражем было семьдесят орудий, а у князя Еремии только несколько октав да гранатников.
— Но у него было войско, а не ополченцы; известные во всем мире полки, а не то что их милости, шляхта, которая только и умеет, что баранов стричь.
— Послать за паном Владиславом Скорашевским, — сказал познанский каштелян, пан Сендзивой Чарнковский, — и назначить его обозным. Он пользуется расположением шляхты и сумеет ее сдержать.
— Послать за Скорашевским! — повторил Андрей Грудзинский, воевода калишский. — Чего ему сидеть в Чаплинке!
И послали гонца за Скорашевским.
Других постановлений на совете сделано не было, зато все жаловались и сетовали на короля, на королеву, на недостаток в войске. Следующее утро принесло мало утешительного. Кто-то вдруг пустил слух, что иноверцы, а именно кальвинисты, сочувствуют шведам и при первом удобном случае намерены перейти на их сторону. Но главное, ни Шлихтинг, ни Курнатовские, Эдмунд и Яцек, которые были кальвинистами, не старались опровергнуть этого слуха, хотя были преданы отчизне. Напротив, они подтверждали, что иноверцы составили особый кружок под председательством пана Рея, который некогда служил в немецком войске и был другом шведов. Едва распространилась эта весть, как несколько тысяч человек обнажили сабли, и началась настоящая буря.
— Мы кормим изменников! Мы кормим змей, которые готовы жалить лоно матери! — кричала шляхта.
— Давайте их сюда!
