Все в заде упали ниц на землю, все онемели от страха. Первый поднялся Харламп и прежде всего взглянул на труп воеводы; но труп лежал все так же спокойно и тихо, только золотой образок в его руках немного покосился в сторону.
Харламп с облегчением вздохнул. В первую минуту он был убежден, что это полчиша дьяволов ворвались в залу за телом князя.
— И слово стало плотью! — сказал он. — Это, должно быть, шведы взорвали башню и с нею себя самих…
Но снаружи все было тихо. По-видимому, войска Сапеги стояли в немом удивлении или же опасались того, что весь замок минирован и что последуют новые взрывы.
— Подбросьте дров! — приказал Харламп пажам.
И снова комната осветилась ярким, мигающим светом. Вокруг царила смертельная тишина, только дрова шипели в камине, выл ветер да снег валил сквозь выбитые стекла.
Наконец послышались смешанные голоса, раздался звон шпор, лязг оружия и топот многочисленных шагов. Двери в залу распахнулись, и ворвалась толпа солдат. Сверкнули обнаженные сабли, в дверях толпилось все больше солдат в шлемах и колпаках. Многие из них несли факелы и ступали осторожно, хотя было достаточно светло и от огня в камине.
Наконец из толпы выбежал маленький рыцарь, весь закованный в железо, и крикнул:
— Где воевода виленский?
— Здесь! — ответил Харламп и указал на тело, лежавшее на диване. Володыевский взглянул и сказал:
— Умер!
— Умер! Умер! — шепотом пронеслось в толпе. — Умер изменник и предатель!
— Да, — угрюмо проговорил Харламп. — Но если вы надругаетесь над телом и изрубите его саблями, это будет плохое дело — перед смертью он призывал Пресвятую Деву и держит теперь в своих руках ее образ.
Слова Харлампа произвели сильное впечатление. Крики умолкли. Солдаты столпились вокруг дивана и с любопытством рассматривали покойника. Те, у которых были фонари, освещали его лицо, а он лежал — огромный, мрачный, с гетманским величием в лице и со спокойствием смерти. Солдаты подходили по очереди; подошли и полковники: Станкевич, двое Скшетуских, Городкевич, Яков Кмициц, Оскерко и пан Заглоба.
— Правда, — тихим голосом сказал пан Заглоба, словно боялся разбудить князя. — Он держит в руках образ Пресвятой Девы, и блеск от нее падает на его лицо.
Сказав это, он снял шапку; то же сделали и другие. Настала глубокая, благоговейная тишина, которую нарушил Володыевский:
— Да, теперь он стоит перед судом Всевышнего, и не нам судить его! Затем он обратился к Харлампу:
— Но ты, несчастный, зачем ради него отрекся от отчизны и государя?
— Давайте его сюда! — раздалось несколько голосов.
Услышав это, Харламп встал, вынул из ножен саблю и бросил ее на пол.
— Вот я! Рубите меня! — сказал он. — Я не оставил его вместе с вами, когда он был могущественным, как король, а потом, когда он был в беде, когда все покинули его, мне уже не подобало его оставить! Ох, не растолстел я на этой службе; три дня уже у меня ничего не было во рту, и ноги подо мной подкашиваются… Но берите меня, рубите, ибо я признаюсь и в том… — тут голос Харлампа дрогнул, — что я его любил!..
Сказав это, он пошатнулся и упал бы, если бы Заглоба не поддержал его:
— Ради бога, дайте ему есть и пить!..
Это тронуло сердце солдат. Пана Харлампа взяли под руки и увели из залы; солдаты тоже стали понемногу расходиться, набожно крестясь.
По дороге домой пан Заглоба несколько раз останавливался, откашливался, призадумывался и наконец, дернув Володыевского за полу, сказал:
— Пан Михал! — Что?
— Теперь уже нет у меня злобы на Радзивилла. Покойник — всегда покойник! Я прощаю ему даже то, что он добивался моей смерти.
— Он перед небесным Судьей! — сказал Володыевский.
— Вот, вот! Гм… Если бы это помогло, я дал бы и на заупокойную обедню, — сдается мне, что там дело его дрянь!
— Господь милостив!
— Милостив-то милостив, но ведь и он без отвращения не может смотреть на еретиков! А Радзивилл не только еретик, но и изменник. Вот что!
Тут Заглоба поднял голову и стал смотреть на небо:
— Боюсь я, как бы какой-нибудь из шведов, которые взорвали себя порохом, не упал мне на голову; что их на небо никак не примут, это уж верно.
— Молодцы, — заметил пан Михал, — предпочли смерть плену! Таких солдат немного на свете!
Они продолжали идти молча, вдруг пан Михал остановился.
— Панны Биллевич в замке не было! — сказал он.
— А ты откуда знаешь?
— Я спрашивал пажей. Богуслав увез ее в Тауроги.
— О! — сказал Заглоба. — Это все равно что доверить волку козу. Впрочем, это не твое дело! Тебе предназначена та ягодка!