Валерий Илларионович замолчал. Эмилий Иванович чувствовал некоторую неловкость — были бы деньги, он бы с радостью… но зарплата у работника культуры не намного больше, чем пенсия. Так примерно он и высказался, запинаясь и подыскивая слова.
— Тут вот какое дело, — начал Валерий Илларионович. — Помочь можно… была бы воля.
— Я… конечно! — воскликнул Эмилий Иванович. — Но как?
Услышав предложение Валерия Илларионовича, Эмилий Иванович ушам своим не поверил. Предложение не лезло ни в какие ворота, и ни один честный человек ни за какие коврижки его не принял бы. Но честный человек предполагает, за что ему большое спасибо, а обстоятельства располагают.
А дело было вот в чем. Бывший архивариус, ныне пенсионер, передавал Валерию Илларионовичу документы из фонда музея, тот копировал их, и они реализовывались через сеть магазинов «Антиквариат» как подлинники. Заработок не бог весть какой, настоящих коллекционеров старопечатной продукции сейчас немного, но кое-что капало.
— Но ведь есть же экспертиза! — пролепетал испуганный Эмилий Иванович. — Там же старинная бумага, а если поймают?
— Это не проблема, — объяснил Валерий Илларионович, — я рисую эскизы для «элитного» цеха нашего бумажного комбината — всякие именные приглашения, адреса, открытки, они любую бумагу сотворят, там ребята талантливые, старая гвардия. А у меня целая картотека старинных шрифтов, образцы почерков, чернила и туши тоже умельцы производят. Кроме того, экспертизу заказывает покупатель, с него и спрос. Ты думаешь, у нас так уж много экспертов в этой области? Немного, поверь. Могу тебя научить, хочешь? Натянем нос любому эксперту.
Эмилий Иванович замахал руками — нет, упаси боже!
— Вреда музею никакого, а с другой стороны, знаешь, сколько этих документов пропадает в запасниках от сырости? Да их за тысячу лет не разобрать… некому и дорого. Даже если бы мы… гм… тянули подлинники, и то никто не почесался бы. А так… — Он махнул рукой.
Говорят, глаза боятся, а руки делают. Через полгода Эмилий Иванович, который оказался талантливым учеником, мог подделать любой документ с закрытыми глазами. Сначала ему было стыдно, потом он убедил себя, что живой человек важнее никому не нужных бумаг. Почти не нужных. Живой человек — Лиля, которую Эмилий Иванович очень жалел и которой не было на что жить. Картинку с бабочкой он повесил у себя в спальне. Специально заказал красивую рамочку и повесил. Он старался не думать о том
— Ты, Эмилий, прирожденный фальсификатор, — как-то похвалил его Валерий Илларионович, и Эмилий Иванович покраснел от смущения и удовольствия.
Разум человека рано или поздно найдет оправдательные моменты и смягчающие обстоятельства; очень убедителен вопрос: «А у меня есть выбор?» И ответ: «Выбора у меня нет!», что очень помогает при попытках неспокойной совести взбрыкнуть.
Валерий Илларионович однажды привел слова кого-то великого о том, что он, великий, при случае спасет из пожара кошку, а не «Мону Лизу». И добавил, что это вопрос спорный и не имеет решения, и мнения общественности разделились… Посмотри в Интернете, сказал он, там полно и «за» и «против». А у нас живая душа и старые, никому не нужные документы. Вот так-то, мой друг. Вся жизнь человека — один мучительный выбор.
Эмилий Иванович не поленился, поискал в Интернете и действительно нашел аргументы «за кошку» и «за Мону Лизу». И понял, что универсального решения, одного на всех, просто нет — каждый решает сам, а потом всю жизнь несет крест и спрашивает себя, прав ли. Что снова возвращает нас к тому, что «на дне каждого сердца есть осадок», как сказал незабвенный Козьма Прутков. Или некрасивая тайна. А куда денешься?
Ну и, кроме того, присутствовало чувство гордости! Мама Стелла Георгиевна ругала Эмилия Ивановича за руки «чудной кривизны», ни к чему не способные и все роняющие и бьющие, а оказалось, вовсе не кривые и довольно способные.
Эмилий Иванович стал бывать у Лили — сначала на пару с Валерием Илларионовичем, потом один. Они сидели молча. Эмилий Иванович рассматривал рисунки, Лиля держала на коленях собачку. Эмилий Иванович все время взглядывал на Лилю. Лиля улыбалась, и он расцветал. Они пили чай с домашним печеньем. Посидев примерно час, Эмилий Иванович откланивался. Тяпа бежала провожать.
Была ли это любовь? Трудно сказать. Разве что платоническая, как к ангелу. И не снились ему эротические сны, и не представлял он себе ничего такого. А только сидел бы рядом вечность и смотрел, смотрел, смотрел… И вспыхивал бы от улыбки, и сердце заходилось от счастья, когда брал у нее из рук рисунок и пальцы их соприкасались…
