— Если у вас сейчас нет места, — предложил отец, — вам надо подождать, когда у Виолы будет собственный офис, и тогда ты повесишь ее там.
— Сначала, в маленький офис, ты можешь повесить один ярус, когда офис станет побольше — два, а когда у тебя будет замок — всю люстру, — на полном серьезе сказал Петер.
Мать принесла фотоаппарат. Петер вызвался фотографировать.
— Проследите, чтобы в кадр попала не только люстра, — сказал отец. — Все на групповой снимок с люстрой!
— Где Сольвейг? — спросила Аннабель.
— Виола, в твоем звездном платье тебе надо лечь под люстру! — воскликнула Элизабет.
Люстра висела примерно в метре над газоном, и я легла под нее, не пожалев платья. Такое бывает раз в жизни. Бенедикт лег рядом и поцеловал меня.
— Он ее под люстрой страстно целовал, — прошептал он мне.
Все восторженно зааплодировали.
Госпожа Могнер, живущая на втором этаже, вышла на балкон и тоже захлопала. Чета Лангхольц из мансарды спустилась в сад. И хотя была уже почти полночь, в честь люстры решили подать всем в сад по бокалу шампанского. Мать отправилась в дом.
Из гостиной донесся звон. Потом раздался крик.
— Виола, поди сюда! — Несколько секунд я терялась в догадках, что могло произойти.
В гостиной к высокому комоду был пододвинут стул. На стуле стояла Сольвейг и улыбалась. На комоде, в нашем макете, между колонн, маленьких письменных столиков и креслиц лежал разбитый бокал. Ковер, колонны, стены, мебель — все было забрызгано красными пятнами.
Элизабет сняла макет с комода. Красный сок медленно впитывался в ковер, образовывая серо-голубые подтеки — акварельная краска, которой мы изображали на ковре световые эффекты, растворилась в вишневом соке. Мы окаменели.
— Как ей это удалось? — выдавила я наконец.
Сольвейг с улыбкой привстала на стуле и размахнулась рукой.
— Я не хочу это противное вино, — произнесла она.
Мне стало дурно. Сольвейг попала в макет, потому что я дала ей бокал на длинной ножке. С нормальным стаканом у нее такой номер не прошел бы, ей бы не хватило нескольких решающих сантиметров. Мы берегли этот макет как зеницу ока, и вот… Я готова была заплакать, если бы Элизабет уже не ревела.
— Столько дней работы, — причитала Элизабет, — и она дала этому ребенку сломать наш макет.
— Черт побери, этого я не позволю! — заорала Аннабель. — Я ничего не давала ломать ребенку!
Сольвейг захныкала.
Я загородила Аннабель, чтобы избавить Элизабет от ее вида, и обняла подругу. Я еще никогда не видела ее плачущей.
— Такой гигантский труд, — всхлипнула Элизабет, — и почему мы его сразу не сфотографировали?
— Ты хотела подождать, когда твоя тетя даст тебе деньги на макрообъектив, — тихо произнесла я, боясь, что это прозвучит как упрек. Я была рада, что Элизабет собирается покупать объектив, сама я тоже не наскребла бы денег на такую дорогую вещь.
— Тетя хотела дать мне деньги завтра. Она опоздала на один день!
— Мы заберем макет с собой, — предложил Бенедикт. — У Виолы в ближайшие недели будет предостаточно времени, чтобы его привести в порядок.
— У меня тоже много свободного времени! — продолжала безутешно рыдать Элизабет. — Если я не получу места у Хагена и фон Мюллера и мне придется подыскивать себе другую работу, то я останусь и без макета, и без фотографий!
— Ты получишь это место! — в один голос воскликнули мы с Бенедиктом.
А отец заметил:
— В этом случае Аннабель должны выплатить гарантийную страховку. Мы докажем, что она не нарушила свою обязанность присматривать за ребенком. Будет только сложно определить ценность макета.
Аннабель ткнула пальцем в пятно на выложенном ковром полу макета и, сморщив лоб, лизнула палец.
— Скажи мне, пожалуйста, Сольвейг, Виола тебе сказала, что в бокале вино?
Сольвейг, всхлипывая, кивнула головой.
— А ты заметила, что это не вино, да?
Сольвейг опять кивнула.
Все вздрогнули от неожиданности, когда Аннабель вдруг истошно завопила:
— Виола обманула Сольвейг! Впервые в жизни моего ребенка обманули!
Что тут началось! Сольвейг завизжала как буйнопомешанная, бросилась на пол и забарабанила кулаками по ногам бабушки.
— Дети это чувствуют! — орала Аннабель. — Сольвейг отреагировала поразительно верно! Мы все еще стояли в полном оцепенении, когда рявкнул мой отец:
— Сейчас же уложи ребенка в постель!
Сольвейг мгновенно заткнулась.
Аннабель взяла дочь на руки и медленно пошла к двери. Выходя, она обернулась и произнесла голосом, полным трагизма:
— Для вас всего лишь испорчен макет. Что-то мертвое из бетона и пластмассы. А для Сольвейг разбился вдребезги целый мир! Ты, Виола, продемонстрировала ребенку лживость взрослых. — Аннабель с грохотом захлопнула за собой дверь.
Теперь была моя очередь зареветь.
— Бетон и пластмасса — какая дура!
— Ну хватит! — решительно сказала Элизабет. — Начнем все сначала, вот и все.
— Правильно, мадемуазель Элизабет, — поддакнул господин Энгельгардт, — не отчаивайтесь. Посмотрите, одна колонна абсолютно цела.
— «Еще одна высокая колонна напомнит о величии былом», — грустно продекламировал отец.
Мать Бенедикта подхватила:
