— Мне нравится атмосфера, которую вы создали.
— Вы, должно быть, знамениты, если умеете так потрясающе рисовать. Мне очень неудобно, что я до сих пор не слышала вашего имени, я не так давно живу здесь… — Мне вдруг вспомнилось, что я приехала сюда ровно год назад, и я спросила себя, что бы это значило.
— А вы можете себе представить, что кто-то не жаждет популярности, а предпочитает жить так, как ему нравится? — спросил художник и закурил новую сигарету.
— Да, — кивнула я, хотя, честно говоря, представляла это с трудом. — Я хотела сказать, что мы, к сожалению, не сможем вам ничего заплатить за выставку.
— Ну разумеется, нет, — ответил он, — ни одному художнику не платят за то, что его выставляют. Большинство должно еще приплачивать владельцу галереи. Но у меня такой проблемы нет. Видите ли, я в пух и прах разругался со здешним галерейщиком и как раз сейчас забрал у него картины. Собственно, я могу его понять. Он хочет выставлять только те картины, которые он имеет право продавать. Но эти работы я не хотел бы продавать. И кроме того, — он улыбнулся мне, — я еще и со своей подругой разругался.
— Да? — сказала я, изо всех сил пытаясь не улыбаться ему в ответ.
— Я мог бы выставить здесь картины, чтобы те, кто желает поговорить или написать о них, могли прийти и профессионально их оценить. Мои картины практически не попадают на широкую публику, люди, для которых я пишу, не выставляют напоказ свое богатство. А я не хочу видеть посетителей в своей мастерской. Мне нужен абсолютный покой. До сих пор моя экс-подруга и владелец галереи ограждали меня от людей. Теперь меня бы устроило, чтобы картины висели здесь. Тогда я мог бы посылать всех в отель и говорить: оставьте меня в покое.
— Да, — согласилась я, — это было бы хорошим решением. — Потом быстро сказала: — Могу я теперь принести вам кофе? Или вы предпочитаете шампанское? — Интересно, что пьют по утрам художники.
— Я бы с удовольствием выпил ромашкового чая, вчера немного перебрал.
Конечно, сию секунду. Я поспешила на кухню. У госпожи Хеддерих, слава Богу, нашелся пакетик с ромашковым чаем.
— Вам нехорошо? — встревоженно спросила она.
— Мне замечательно. Где Руфус?
— Если его нет внизу, значит, он наверху.
Ну разумеется, он наверху, за своим компьютером. Я позвонила ему:
— Руфус, пришел художник! Художник, картины которого мы будем выставлять. Его прислал Михаэль из «Метрополии». Харальд Зоммерхальтер. Не знаешь такого? Приходи скорей, ты должен увидеть его картины.
Руфус тотчас же спустился. Когда я вынесла чайничек с ромашковым чаем, он уже приветствовал художника, посланного нам свыше.
— Вы и есть владелец отеля, господин Бергер? — спросил Харальд Зоммерхальтер.
— Я так называемый коммерческий директор.
— Почему «так называемый»?
Руфус засмеялся.
— Это я говорю по привычке. Может, оттого, что раньше я про этот отель говорил «так называемый». Я никак не могу привыкнуть, что теперь это будет настоящий отель. — Руфус повернулся к картинам и воскликнул: — Восхитительно! Совершенно потрясающе! — Потом он спросил: — А что значит это темное пятно на всех лицах?
Я не осмелилась спросить об этом, опасаясь, что художник может почувствовать себя непонятым.
Однако Харальд Зоммерхальтер ответил:
— Я рисую мечту о совершенстве — так когда-то написал обо мне один критик. Мне это понравилось. Хотя я ненавижу совершенство. Совершенство скучно. Оно убивает фантазию. И для чего рисовать лицо? Завтра оно уже может быть другим. Я сегодня нарисую даму с римским носом, а она завтра пойдет к пластическому хирургу и вернется с курносым. Или вдруг у нее появится острый подбородок, там, где до этого не было никакого. Я рисую не внешность, а глубинную суть. Все преходящее изгнано из моих картин.
— Да, — понимающе кивнула я.
— Единственное, что остается в неизменном виде, — это модели «от кутюр». Они по-настоящему идентичны. Это можно рисовать. А что еще? Видите ли, одежда сегодняшней индивидуальности — чистейший конформизм. Типичная индивидуалистка носит джинсы, майку от Шанель и сумку от Гермеса. Или джинсы, майку от Беннетона и пластиковый пакет.
Я не могла не засмеяться.
— А типичный индивидуалист, вроде меня, носит джинсы и лакостовскую рубашку. Художественная катастрофа! Я не могу рисовать хлопчатобумажные ткани. Моне мог, Ренуар мог, а я не хочу. Знаете, в чем я убежден?
Я не отважилась сказать, что не имею ни малейшего понятия, — ведь как-никак, я поклонница французской школы восемнадцатого века.
— Я считаю, хлопку место в стиральной машине, а не на полотне.
Весьма забавно.
— Сколько стоят ваши картины? — спросил Руфус.
— От двадцати тысяч.
— От двадцати тысяч? — не удержалась я.
— Их цена не играет никакой роли. Они не продаются, — ответил Харальд Зоммерхальтер.
— Но если мы вывесим здесь эти картины, они должны быть застрахованы, — напомнил Руфус.
