Сначала я увидела лишь кусок пыльно-зеленых обоев. Потом мне пришлось закрыть рот рукой, чтобы не закричать от ужаса. Напротив двери висела репродукция Эдварда Мунка — кричащая женщина на мосту, которая так широко раскрыла рот, будто собиралась проглотить яйцо. Края фанерки были покрыты черным лаком.
Потом моему взору предстали другие репродукции: слева от окна — четыре варианта «Танцовщиц» Дега с розовыми краями. Под ними жалкая пара артистов Пикассо, из его «голубого периода», в голубой рамочке, кувшинки Моне — в зеленой. Над кроватью два Дали: тающие часы и что-то с губками и камнями. Кубистский натюрморт с гитарой. Три ван-гоговских картины с цветами и его же «Автопортрет с отрезанным ухом» — все в кроваво-красном обрамлении. В торце комнаты — русская икона Мадонна с младенцем — в желтой рамке. И еще Шагал — в лиловой. На противоположной стене висела всего одна картинка-фотография тяжеловесной скульптуры Родена — помните? — с обезьяноподобным мужчиной, подперевшим рукой свою тяжелую голову.
Я растерялась. Чтобы хоть что-то сказать, я показала на кричащую женщину:
— Эта картина не слишком сочетается с другими.
— Для меня она очень важна, — объяснила Мерседес, подняв брови. — Тебе, конечно, больше по вкусу танцовщицы и кувшинки. Лично мне они, несмотря на все художественные достоинства, сегодня кажутся поверхностными.
Я глубоко вздохнула — и промолчала. Никакого сомнения: как только за Мерседес закроется дверь этого дома, весь художественный хлам исчезнет точно так же, как из комнаты Бенедикта.
В остальном обстановка комнат брата и сестры была схожа: четырехстворчатый платяной шкаф, узкая кровать, столик. И еще торшер с плетеным абажуром, выглядевший как перевернутая мусорная корзинка на палке. Мерседес открыла шкаф:
— Здесь мама хранит свою коллекцию.
На каждой полке лежали иллюстрированные журналы. Некоторые — многолетней давности, иные — свежие. Что еще за коллекция? Журналы были разные, но на каждой обложке — Грейс Келли, она же принцесса Монако.
— Мать собирает все о покойной монакской принцессе.
— С чего это вдруг? — мне было непонятно, как предметом чьих-то интересов может стать усопшая монакская принцесса, что в ней так привлекло шестидесятилетнюю учительницу?
— Мать родилась двенадцатого ноября, в один день с принцессой. И та, и другая — ярко выраженные Скорпионы. — Мерседес посмотрела на свои грубоватые серебряные часы с циферблатом из отполированного коричневого камня. — Мне пора идти, а то мой ненаглядный обзвонится.
— Ну тогда — большое спасибо.
Она не подала мне руки, только слегка помахала пальцами.
Из окна ванной комнаты я увидела, как она отъезжала. Мадемуазель Мерседес ездила на скромном «рено».
Я присела на кровать. Передо мной — кричащая женщина на мосту, за спиной — столикая монакская принцесса. Я вдруг спросила себя, как же мне жить дальше.
«Начинай действовать, Виола Фабер», — приказал мне внутренний голос. Это был голос моего отца. Он всегда повторял, что «хомо фабер» — это человек-строитель, человеко-созидатель, и я, Виола Фабер, должна по крайней мере соответствовать своей фамилии. «Действуй, Виола Фабер». Я разбудила Бенедикта. С закрытыми глазами он пробормотал, что я должна все, что мне не нужно, выбросить в мусорное ведро, а ему необходимо поспать.
— Ты прекрасно знаешь, что это невозможно.
— Нет, возможно, я могу еще поспать. — Бенедикт натянул себе на голову одеяло.
Я вернулась в комнату Мерседес. Бенедикт был прав: если эта комната должна стать моей, все ненужное надо выкинуть. Я уставилась на бежево-желтый линолеум. Нет ничего более захватывающего для дизайнера, чем отдирать линолеум. Чего только под ним не обнаруживали: от древнеримских мозаичных полов до паркета с инкрустациями в стиле барокко. Я с жадностью надрезала в одном углу кусок линолеума — под ним действительно был деревянный пол! Не то чтобы барочный паркет. Деревянные половицы, покрытые лаком цвета испражнений. Я озадаченно вернула линолеум на место.
Но потом подумала: «Если я каждый день буду продвигаться вперед хотя бы на чуть-чуть, то рано или поздно справлюсь с этим». К тому времени, когда мне надо будет приступить к работе у дяди Георга — в октябре или в ноябре — моя комната в общем и целом будет готова, а может, и Бенедиктова в придачу. А потом мы постепенно превратим игровую в настоящий зимний сад. Вслед за этим переоборудуем кухню… И на будущий год во всей красе засияет наконец моя люстра. Правда, я еще не знаю где, но проблемы надо решать одну за другой.
Я спустилась в кухню. Там была Нора. Я с улыбкой сказала:
— Ты не могла бы дать мне старых газет? Я хочу упаковать картины Меди, чтобы с ними ничего не случилось.
— А я хочу сделать смородиновый джем, но у меня адски болит спина. А Бенедикт так его любит!
Я сразу сообразила, на что она намекает:
— Давай я соберу тебе ягоды.
Я занялась этим с удовольствием. Собирать ягоды — прелестное занятие для воскресного вечера. Особенно в компании с Бенедиктом.
На этот раз он охотно дал себя разбудить. Правда, увидев черносмородиновые кусты, признался:
