«Дорогой Мэтт!
Не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь это письмо. Может быть, и нет. Если ты его все-таки увидишь, я пожалею об этом, а если нет… в данный момент мне невыносима даже мысль о такой вероятности. Поэтому я буду думать, ради собственного спокойствия, что ты прочтешь его и посмеешься. Или смутишься. Или пошлешь мне шутливый ответ. Пусть он будет обидным, высокомерным, грубым. Пусть он будет любым.
Помнишь, что ты сказал мне в пошло-романтическом номере «Хартленд-Мэнора»? Ты сказал, что я должна знать о твоих чувствах ко мне. Тогда мне казались понятными мои чувства к тебе. Ты мне нравился, Мэтт… нет, не так: я хотела заниматься с тобой сексом, а еще ты мне нравился. Теперь все по-другому. Даже если я скажу, что питаю к тебе нежные чувства, это тоже будет неправильно. Нелепое, устаревшее выражение. Питать нежные чувства можно к домашнему любимцу или человеку, который тебя любит, но разлука с которым не принесла бы тебе горя.
Поэтому, если те чувства, которые были у тебя ко мне год назад, сохранились, то знай: я не смогу жить без тебя. Даже если этих чувств больше нет, я все равно не смогу жить без тебя.
Кэрри.
P.S. Да, забыла сказать: я люблю тебя, Мэтт».
Она долго не могла уснуть — лежала, свернувшись калачиком, и разрывалась на части от острой душевной боли. Глаза опухли и покраснели от слез. Кэрри давала самой себе — или той силе, которая, возможно, существует на земле (или на небе), — совершенно нелепые обещания: если Мэтт вернется, она больше никогда не будет совершать эгоистичные поступки; она будет радостно отплясывать на его свадьбе с Наташей или любой другой женщиной, лишь бы он был жив.
Когда Кэрри, наконец, задремала, ей приснился сюрреалистический кошмар: как будто вертолет упал в море, и оказалось, что она единственная из всех не умеет плавать. Мимо безмятежно проплывали Хью, Спайк и Фенелла, а она медленно шла ко дну.
— Ради Бога, проснись. Проснись же! — Ровена яростно трясла Кэрри за плечи. — Мэтта нашли. Его сейчас показывают в новостях. Быстрей!
Кубарем скатившись по лестнице на первый этаж коттеджа, Кэрри вбежала в гостиную и опустилась на колени перед телевизором. В углу экрана светилось лицо Мэтта. Это была старая фотография, она видела ее на сайте «Фейсбук»: он сидел в каноэ вместе с другом. Голос репортера звучал за кадром, а в кадре демонстрировались аэрофотоснимки джунглей и гор Тамана.
«— Сегодня утром британский врач Мэтт Ландор и французский пилот Томас Монтан вернулись на свою медицинскую базу после трехдневных блужданий по джунглям Тамана. Почти сразу после того, как были прекращены обширные поиски, власти получили радиосообщение из отдаленной деревни о том, что двое мужчин живы. Их самолет неожиданно потерял управление и врезался в деревья, когда пилот пытался приземлиться на нерабочую взлетную полосу примерно в сорока километрах от места их назначения. Руководительница медицинской благотворительной организации назвала чудом то, что они выжили в авиакатастрофе. Пилот сейчас находится в больнице, а доктор Ландор, который отделался лишь легкими повреждениями, рассказал нам о своих злоключениях».
— Это он! — взвизгнула Ровена.
— Ш-ш-ш! — осадила ее Кэрри, которая не хотела пропустить ни секунды.
И тут показали Мэтта. Он сидел за столом в окружении официальных лиц. Его рука висела на перевязи, лицо было поцарапано и заросло щетиной, но выглядел он чудесно.
«— Если бы не местные жители, которые нашли наш самолет и привели нас в свою деревню, мы бы сейчас вряд ли с вами разговаривали, — сказал он. — Они наткнулись на нас по чистой случайности и отвели к себе. Потом они два дня шли пешком до соседней деревни, в которой есть радиосвязь. Мы безмерно благодарны этим людям».
Засверкали вспышки. Мэтт заморгал.
— Доктор Ландор, вы собираетесь остаться в Тамане? — спросил репортер.
Мэтт нахмурился.
— А почему я должен отсюда уезжать?
