Он взглянул на женщину на противоположной стороне двора. Очередная соцработница. В голове мелькнула мысль: он мог бы сломать ей руки. Почему бы и нет? У его истории больше не было начала, не было конца. Она утратила смысл.
Сигнал возвестил о том, что пора возвращаться в камеры.
Он шел по коридору в свою камеру, по пути царапая костяшками бетонную стену. Прошел мимо мальчика лет девяти – тот обнимал себя за плечи, и штаны у него были натянуты до самых подмышек. Он был в очках. Микаэль тоже когда-то носил очки, но сейчас он уже не помнил, когда в последний раз четко видел мир. Он перестал носить их с того дня, когда во дворе вонзил дужку одному парню в горло. С тех пор никто не пытался его изнасиловать или повалить на землю; никто к нему не приближался. Тогда его чуть не отправили во взрослую тюрьму, да места не нашлось. Сейчас, проходя мимо девятилетнего мальчика, он ударил его по горлу локтем, и тот опрокинулся на спину. Микаэль совсем не помнил себя в девять лет.
В тюрьме для несовершеннолетних, когда его повалили на землю и держали – один даже наступил ботинком на его шею, прижав его к бетонному полу, – он почуял запах коленей мальчика, который его насиловал. Тот растер их в кровь, пока елозил туда-сюда по бетону.
Он навсегда запомнил этот запах – запах насилия. Запах медных монет.
В первые свои визиты в библиотеку в свободное от работы время Лилли изучила систему, в которой работал ее отец: посты, назначения, ранги. Узнала, какой пост отец занимал. Какой властью обладал и какие отдавал приказы. Выяснить это оказалось легко; отец был видной фигурой. Она узнала, что он ни перед кем не отчитывался. Что велел убить своего помощника, свою правую руку, за то, что тот отказался выполнить приказ. Он также приказал отрубить руку фотографу, который его сфотографировал.
Дочь мясника.
Возможно, из-за того, что она устала начинать жизнь заново и оставила позади все, что знала – что ее отец сперва поощрял проявления насилия у ее брата, а потом сделал его таким же варваром, как и он сам; что он приказал брату убить женщину и ребенка и доказать, что женщины и дети не смогут поколебать его преданность; возможно, из-за того, что она хотела быть чьей угодно дочерью, но не его – хоть отца, бьющего своих детей, хоть педофила, только не его; возможно, из-за всего этого она и сделала своей миссией спасение мальчиков: она спасала их, чтобы они не стали чудовищами.
Она посвятила остаток своей жизни этим потерянным мальчикам, которые больше не могли рассчитывать на безопасность и здоровые условия жизни, потому что так повернулась их история. Теперь их жизнь текла по тонкой грани между жестокостью и красотой. Эти мальчики заменили ей того, кого она называла братом.
Одного она никак не могла понять, опираясь на статистику: помогает она или вредит. Крошечные три процента освобожденных из тюрем для несовершеннолетних и вернувшихся в якобы нормальную жизнь; среди них были и бывшие иммигранты, и беженцы, и просто бродяжки. Кто встает на сторону мальчиков или мужчин, проявляющих жестокость? И нужно ли вставать на их сторону?
В библиотеке, просматривая документы, вглядываясь в экраны и проводя поиск по ключевым словам, она открыла блокнот и написала в нем одну фразу.
Потом вырвала листок бумаги из блокнота и съела его, чтобы не заплакать.
Первые дни были тяжелее всего: каждый день его били, иногда по несколько раз в день; заставляли есть землю, пить мочу, измазывали калом его лицо. Он тогда был еще мальчиком. Испуганным слабым маленьким мальчиком, тюфяком, который сейчас вызывал в нем отвращение.
Никакие знания, никакие уравнения, никакие научные эксперименты не могли этого изменить. Его мальчишеские увлечения? Здесь они никого не интересовали. Никогда. И он запрятал свой неудержимый ум глубоко, на самое дно океана, в самые недра своей сущности.
Самую сильную затрещину в детстве он получил, когда собрал все предметы в квартире своего ненастоящего отца – все до единой вилки и ложки, солонки и перечницы, зубные щетки и выдавленные тюбики зубной пасты, щербатые фарфоровые чашки и тарелки, пепельницы, сигаретные пачки, дешевый пузырек одеколона с отколотым краем, опасную бритву, кусочек мыла, картонку от туалетной бумаги, кофейную чашку и рюмку из толстого стекла, связку ключей, несколько тряпок, спичечный коробок, банки с фасолью, горошком, персиками, супом – и сложил все это на пахнущем плесенью оранжево-коричневом ковре в гостиной, выстроив нечто наподобие многоярусного лабиринта. Артефакты его не-семьи.
