— Вот, пегаса этого лопала, мидий прямо из моря, не мороженых, как у нас продают. Устриц шампанским запивала, в номере шикарном жила, — продолжала она. — Неоклассицизм по-российски — это тебе не хухры-мухры!
— А золотого унитаза в номере не было, — зачем-то выдала я, окончательно разрыдавшись, а потом начала смеяться над собой.
Действительно, почему я плачу? Может быть, я за всю жизнь не накоплю на поездку на море, пусть это всего лишь Анапа, а не полумифические Мальдивы. И уж точно, даже если на моей улице перевернётся КАМАЗ с мужиками, такого как Федос там не будет. Этим летом мне прилетел огромный бонус в виде собственного Тора в белых трусах, а часто и без трусов. Радоваться нужно, а не реветь!
— Конфета, я не понял, что здесь за потоп? — услышала я над головой.
Мед-лен-но подняла голову, скользя взглядом по светлым кроссовкам, синим джинсам, белой футболке и накинутой на плечи, на манер плаща, толстовкой, со связанными на груди рукавами.
— Кто тебя обидел? — передо мной опустился Федос собственной персоной, присел на корточки. — Конфета, я не шучу. Кому проломить голову?
— Себе, — пробурчала я, не понимая, что именно я говорю и кому.
Подружки мои замерли в немом удивлении — не побоюсь этого выражения, — глядя на воплощение Криса Хемсворта и Тора в одном лице владельца салонов по продажам автомобилем, а по совместительству просто моего Федоса. И даже если Луна свалится на Землю, Солнце взорвётся, разнеся Солнечную систему в прах, а Федор вступит в законный брак с самой красивой рыбкой-попугаем в мире, он останется моим Федосом.
— Не-а, — довольно улыбнулся Федос. — Мне чуть не проломила голову твоя бабушка, едва увернулся. С меня на сегодня хватит.
— Как ты нашёл Илву? — подозрительно протянула Алёна, растеряв весь пиетет перед Тором. Может от того, что я была её подругой, а может от того, что не видела Тора в белых трусах. И без трусов, к слову, тоже. — Следишь за ней?
— Зачем за вами следить, девчонки? — засмеялся Федос, проигнорировав заметную агрессию вкупе с недоверием в тоне моей подруги. — Поменьше выкладывайте фотографий с геотегами, никто не найдёт, — просиял он, ткнув в экран телефона, где красовалась моя фотография деревьев Летнего сада, сделанная двумя часами раньше, на том самом месте, где мы сидели. — Хотя тебя, конфета, я всё равно отыщу, хоть на дне морском, хоть в космосе.
Не успели мы свернуть с Марсового поля на Дворцовую набережную, как в лицо ударил прохладный ветер.
— П-ф-ф, — поморщилась я.
Тут же на меня была надета толстовка Федоса, которая оказалась мне почти по колено.
— Я в ней, как гном-переросток, — проворчала я, старательно подворачивая рукава.
— Перестань обзывать мою Конфету, гадкий карлик, — съёрничал Федос и внезапно поцеловал меня в нос с громким, выразительным чмоком. — О! — вдруг замер Федос, уставившись сквозь ограду Мраморного дворца. — Смотри, Илья Муромец.
Я обернулась, увидела печально известный гротескный памятник Александру III.
— Это памятник Александру III, архитектора Паоло Трубецкого, который справедливо считают антитезой знаменитого стремительного порыва и горделивого воплощения самодержавия Фальконе, — достала я из памяти знания по истории искусств, полученные в средней школе, которые в реальной жизни мне ещё ни разу не пригодились.
— А-а-а, — протянул Федос, покосился на громадину, потом на меня, следом вздохнул.
— Антитеза — это противопоставление, стилистическая фигура контраста в художественной или ораторской речи, заключающаяся в резком противопоставлении…
— А-а-а! — фыркнул мой, немного ошарашенный спутник. — Это который: Стоит на площади комод, На комоде — бегемот, На бегемоте — обормот, На обормоте — шапка!
— Точно, — засмеялась я.
— Я помню, ты рассказывала, — засиял Федос, едва в ладоши не захлопав от восторга.
Пришла моя очередь удивляться, я ничего такого не помнила. В детстве мы говорили с Федосом о чём угодно, например, можно ли умереть, если сварить и съесть только что убитого голубя. Я утверждала, что непременно. Голуби, между прочим, переносят болезни, в том числе передающиеся людям, например, орнитоз, туляремию и псевдотуберкулёз. Мне об этом рассказала мама, так что сомневаться не приходилось. Федос же с приятелями-обормотами сомневались в научных фактах в моём изложении. Хорошо, что поставить эксперимент на собственных желудках не рискнули.
— Ты Маргарите лекции по истории Петербурга читала каждую среду, — напомнил он. — Я иногда подслушивал.
— Правда? — опешила я.
Вообще-то, я помнила, что иногда на подоконнике коридора, как раз напротив кухни, сидел Федос, важно разглядывая двор-колодец, крыши близлежащих домов и окна соседей. Но никогда не соотносила свои восторженные рассказы соседке, которая никогда не отказывалась выслушать меня, — в отличие от постоянно работающей мамы и занятой бабушки, — и соседского мальчишку. Разве станет сам Федос тратить своё время на разглагольствования мелкой соседки, которую и замечал-то только когда с ней случалась неприятность.
