— О да, прошу прощения. Я тут немножко запутался.
— Не причиной ли тому
Ударение на первом слоге грешного слова добавляло сарказма.
— Твоего отца (Да будет милостив к нему Аллах) это не обрадовало бы. — Женщина подбирала слова помягче.
— Послушай, Зулей… Румия! Ты хорошая женщина и вообще истинная татарочка, но… — По шее мачехи пошли красные пятна. — Но в жизни выпадают и другие комбинации.
— Гумер, что ты несёшь? Твой отец…
— Ты права, женщина! Я Дамиров.
— Ты позоришь свой род!
— Род? А тебе известна моя родословная? Нет у меня никакой родословной! Хотя, без сомнения, я конкретный поволжский татарин. Рыжий, как лиса. Разрез глаз- покрупнее, чем даже у иных славян. Короче, тот ещё булгар. Но не суть! В душе я русский. Похлеще некоторых русских вместе взятых. А вообще мы все на этой Среднерусской возвышенности так перемешались, что превратились в одну большую крепкую орду. И я горд этим. Потому как только моя русская душа может так петь!
И надтреснутым голосом он завёл:
Допеть ему не дали, вытолкав взашей.
И где тут, скажите на милость, почтение к старшему в роду?
Ничего не оставалось, как отправиться восвояси. А под «восвоясями» подразумевалось не что иное, как старый родительский дом. А поскольку мужчина находился сильно «под мухой», пришлось взять такси. Оно и доставило его в Лопуховку.
…Сквозь причудливо разросшиеся стебли плюща виднелись брёвна, потемневшие от времени, а мутные окна подслеповато щурились.
Гумер резко выдохнул, будто в ноздри попал инородный предмет, и толкнул дощатую дверь. Пахнуло нежилым. Он миновал сени, в которых стояли пустые вёдра. Рядом притулилось коромысло. «Материнское!»
В родительской спальне всё оставалось на прежних местах. Он опустился на стул, сиденье которого было обито набивной тканью. Стул этот, как и его три сородича, сохранили первозданную свежесть, ибо предназначались для гостей. Припомнив это, Гумер отметил детскую цепкость своей памяти. Затем его взгляд упёрся в прикроватный столика, где лежал толстый, но компактный томик в зелёной обложке.
«Коран!» Вот над какими духовными вопросами бился отец- атеист на склоне жизни.
Гумер полистал зелёный томик, отметил карандашные подчёркиванья и вернул на место, после чего прилёг на старую металлическую кровать с блестящими шариками на спинках. Скорее всего на ней он и был зачат. От этой мысли в голове вдруг всплыли строчки английского поэта Джеймса Томсона «В комнате»:
Но эту оду кровати прервало какое-то движение снаружи. Не вставая с ложа, он отогнул занавеску. Ни души.
Мысли вновь вернулись в прежнее русло.
Когда он в последний раз писал стихи? Когда любовался закатом? Или просто лежал на траве? — Не вспомнить теперь. И ведь прав поэт, имя которого он напрочь забыл:
Невесёлые размышления были прерваны поскрёбываньем в дверь. Чертыхаясь, он поднялся с кровати и двинулся к выходу.
— Кто там?
— Это я! — пропищали снаружи.
— Ёлы палы! Лес густой! — вырвалось у него заимствование из лексикона незабвенного шофёра Толи.
Девушка Мирра из города Мирного. Собственной персоной.
— Можно мне войти?
На незваной гостье — футболка и шорты. Так что тату предстаёт во всей полноте картины: волнистые корни спускаются к щиколоткам и далее по подъёму ступни. В добавление к ветвям на руках.
Но, будем честны, округлая, задорная попка «девушки-дерева» тоже не была обойдена вниманием.
— А ещё говорят, что незваный гость хуже татарина! — шутит Гумер, пропуская Мирру вперёд. — Как ты нашла меня?
— Чисто случайно. Я встретила вас на площади.
— Ты следила за мной? — оторопел мужчина.
— Ну если вы так это называете… — Конец фразы она предпочла проглотить.
— Чай? Кофе?
— Просто воды. — Она сняла чёрный кожаный рюкзак и поставила на пол. Он сходил на кухню и принёс бутыль, припасённую на случай утренней суши.
— Из местного источника, — отрекомендовал он напиток, разливая по гранёным стаканам. Гостья пригубила.
— Чем обязан визиту? — осведомился он, усаживаясь напротив, и тут же выдавил усмешку, призванную сгладить велеречивость фразы. В стенах, оклеенных незатейливыми советскими обоями, она звучала неуместно.
— Да так… Решила проведать.
