Они продолжали сидеть, прижавшись друг к другу, пока не вернулся Эбблинг. Лицо судьи было таким же белым, как и его рубашка. Он закрыл дверь салона, прислонился к ней и посмотрел на Менделла.
– Я сейчас сделал нечто такое, чего не делал никогда в жизни, – сказал он. – Я потерял свою репутацию. Карлтон приехал за вами, Барни. Вы теперь обвиняетесь в убийстве первой степени и, следовательно, вы сами это понимаете, не подлежите освобождению под залог. – Лицо судьи перекосилось как от боли. – Но я объявил Карлтону, что вас здесь нет, что я постараюсь связаться с вами, уговорить вернуться и отдаться в руки полиции завтра утром.
– И он тебе поверил? – поинтересовалась Галь.
– Думаю, что да, – ответил Эбблинг. – Да, я уверен в этом.
– Почему? – спросил Менделл. – Почему вы солгали ради меня.
Эбблинг пожевал свою погасшую сигару.
– Потому что я люблю вас, Барни. Потому что я считаю, что вы попали в скверную ситуацию. Потому что я знаю, что вы не убивали эту девушку...
– Откуда вы это знаете?
– Дело в том, что, несмотря на ваше неустойчивое состояние и прогнозы доктора Гарриса об имеющейся у вас тенденции к преступлению, этот акт насилия совершенно не вяжется с вашей натурой.
– Нет! – воскликнул Менделл. – Нет! За исключением того случая, когда я свернул шею попугаю!
– Верно, – ответил Эбблинг. – Я забыл об этом.
Менделл выпрямился в кресле, пытаясь разглядеть дверь за Эбблингом.
– А кто теперь звонит?
– Какой звонок? – удивилась Галь.
Их апартаменты не изменились после отъезда Менделла. Они состояли из большой комнаты, будуара и ванной. В спальне, с шелковыми обоями на стенах, стояла огромная кровать и золоченая клетка с желто-зеленым попугаем, что производило впечатление декорации. Менделл сел на край кровати, куря ту сигару, которую он считал сигаретой, и стал размышлять. Он спрашивал себя, может ли разум мужчины время от времени терять свою ясность.
– Забудь его! – кричал попугай. – Ты прекрасна, прекрасна, прекрасна! И ты моя, вся моя!
– Я охотно обошелся бы без птицы, – сказал он Галь.
Галь закрыла клетку черной материей.
– Я огорчена, Барни, – казалось, она была готова сделать все, чтобы только доставить ему удовольствие. – Мне не надо было покупать другого попугая после того... Ну, словом, после того, что произошло...
– Ну, говори же: после того, как я убил твоего попугая, – произнес Менделл.
– После того, как ты свел счеты с попугаем, – уточнила Галь и быстро добавила: – Но это не имеет никакого значения.
Он смотрел, как Галь освобождалась от своего платья и как она оставила его лежать там, где оно упало. В этом была вся Галь. В этом и заключалась та проклятая разница между богатыми и бедными.
– Раздевайся, Барни, прошу тебя, – умоляла Галь. – Ты же знаешь, что сказал отец. Ты должен выспаться, завтра будет трудный день.
– Да, – согласился Менделл, – завтра день будет трудным. – Он встал с кровати и повесил свой смокинг в шкаф. – А что, твой отец виделся с доктором Гаррисом?
– Нет еще, – Галь вынула из волос шпильки и стала расчесываться. – Но он настоит на том, чтобы тот приехал. Отец хочет, чтобы доктор Гаррис был вместе с нами, когда мы отправимся в полицию.
– Он мне это сказал, – ответил Менделл.
Он аккуратно повесил брюки, открыл ящик и достал пижаму из плотного шелка. Он заплатил за нее пятьдесят долларов, чтобы своей элегантностью доставить удовольствие Галь. Сколько лет прошло с тех пор? Он попытался вспомнить, но у него снова появилось ощущение, что голова его может лопнуть каждую секунду.
– Но это ни к чему. Если Карлтон решил посадить меня, я погорел.
Галь перестала расчесываться.
– Барни, ты не должен так говорить.
Менделл расшнуровал ботинки и снял рубашку.
– А как я должен говорить? Что я должен делать? Кричать "браво"? Я вышел фактически из заключения, и теперь столько сваливается мне на шею, и меня снова собираются посадить. В тюрьму!
– Ты очень резок.
– Возможно. – Менделл сел на стул и стал массировать торс.
– Ты не должен быть таким желчным, – постаралась убедить его Галь. – Если ты не убивал этой женщины, тебе не о чем беспокоиться, для этого нет никаких оснований.
– Верно.
Менделл взял сигару, чтобы прикурить от нее сигарету, обдумывая, как бы сказать жене, что он считает себя не совсем нормальным.
– Отец – превосходный законник, – продолжала Галь, – и ты знаешь, каким влиянием он обладает. А теперь прошу тебя, Барни, ни о чем не беспокойся больше.
– Постараюсь.
– Обещаешь? – Галь протянула ему губы для поцелуя.
– Обещаю. – Менделл поцеловал ее.
– Очень хорошо, – улыбнулась Галь. – Итак, раз ты самый славный и раз это твоя первая ночь в доме, я сделаю тебе большое одолжение – ты можешь первым отправиться в душ! – Галь снова принялась расчесывать волосы. – Но не будь там слишком долго.
