И теперь она расплачивалась за это. Если Ридстром не сможет заставить себя сделать то, что должно быть сделано.
Ее тело сводило судорогой от невыносимой боли, в уме проносились видения, как она пьет яд. Да, опустошает стакан за стаканом… запивая жгуче-черные гранулы, лежащие прямо на ее языке, глотая их.
О, боги, она может случайно отравить Ридстрома своей кожей, своей кровью. Надо предупредить его.
— Не надо… не трогай меня.
— Сабина, я должен отнести тебя кому-то, кто сможет помочь!
Она яростно замотала головой:
— Никто здесь… не может!
Еще одна волна боли скрутила ее. Невероятные… неземные муки. Ее глаза резко распахнулись, когда безумный бег сердца прекратился.
Их взгляды встретились.
— Cwena, — прохрипел Ридстром, — твое сердце.
Все. В голове стало пусто. Ее веки в облегчении закрылись. Его жуткий рев разнесся по дому.
Ее долбаное сердце остановилось… она почти умерла. Ридстром никогда не забудет, что испытал, услышав легкий удар ее упрямо борющегося сердца.
Он сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, сжимая ее в руках и покачивая, оба покрылись испариной от испытываемой боли. Когда Сабина стонала, он бормотал:
— Я с тобой, детка. Я с тобой.
Всякий раз, касаясь ее кожи, он испытывал невероятную боль, поэтому непрерывно поглаживал ее по лбу и лицу, желая вытянуть это из нее.
Ее кашель с кровью прекратился, но он чувствовал, что еще ничего не закончилось. Он удерживал свою ярость в узде, чтобы быть в состоянии заботиться о ней.
Буря опустилась на дом: молнии освещали все вокруг, гром заставлял дребезжать стеклянные двери. С каждой вспышкой молнии лицо Сабины выглядело еще более бледным.
Когда Кадеон привел Никс в спальню спустя полчаса, пристальный взгляд Валькирии пробежался по лицу Ридстрома, как будто определяя уровень его самоконтроля. Он знал, что его рога были прямыми, а глаза — черными, но он держался.
— Что здесь происходит? — спросила она. — Все, что Кадеон сказал, было: «Ты когда-нибудь хотела увидеть сцену из «Экцорциста» в реальной жизни»?
— Она больна, — отозвался Ридстром, — она сказала, что это яд. Ты знаешь все яды. Скажи мне, что делать.
В затемненной комнате иллюзии Сабины начали вспыхивать, безумно быстро сменяя друг друга, как бессвязная речь.
Никс подошла к кровати, наклонила голову.
— Синюшный оттенок губ.
Она перевернула руку Сабины. Бледная кожа была покрыта рванными красными полосами, словно ожогами. Они бежали по всей руке к ее ладони, образовывая букву «Х».
Никс резко отбросила руку чародейки, вытирая свои ладони о штаны.
— Она приговорена.
— Приговорена? О чем, к дьяволу, ты говоришь?
— Это — morsus, самый грубый яд, он вызывает невообразимую боль при выводе. Сабина должна была постоянно принимать дозу этого яда, чтобы не позволять ему действовать.
— О, боги, она пыталась вернуться к Оморту несколько дней назад… Я остановил ее.
— Тогда он — тот, кто дал ей его. Это имеет смысл — он использовал его, чтобы управлять ею в течение всех этих лет.
— Что будет с ней?
— Ты касался ее кожи? Ты чувствовал боль? — когда он кивнул, она продолжила: — Ты испытал, возможно, лишь незначительный процент того, что испытывает Сабина. Яд причиняет безумные муки. Как ошпариться и одновременно получить удар, как если бы твою кожу отдирали от твоих костей. Демон, это будет в тысячу раз хуже. Боль станет такой огромной, ее тело испытает такой сильный шок, что ее сердце не выдержит и остановится.
— Это уже произошло! — глубоко вдохнув, он попытался говорить спокойнее: — Что я могу сделать?
Никс печально покачала головой.
— Ей абсолютно ничего не поможет. Единственный, кто может спасти ее, это тот, кто ее отравил. Ридстром, ты должен быть готов. У Сабины будет один сердечный приступ за другим.
— Нет! Нет, кто-то должен быть в состоянии помочь ей! — его голос сорвался, — Тера, Марикетта…
— Только подтвердят мои слова.
— Что насчет сестры? Она спасала Сабину прежде!
— Ах, Меланте, потенциальная Королева Убеждения. Исцеление другого — один из самых сложных процессов. А ее сила еще слаба и только проявляется непредсказуемыми урывками.
Ридстром уперся лбом в лоб Сабины, отчаянно пытаясь забрать ее боль себе.
— Должно быть что-то, что я могу сделать для нее, — он пристально посмотрел на Валькирию, готовый даже умолять ее: — Никс, пожалуйста…
— Есть что-то, что ты можешь сделать, Ридстром, если действительно беспокоишься о Сабине, — сказала она. — Убить ее прямо сейчас.
Между волнами лихорадочной агонии, накатывающими на нее, Сабина слышала, как Ридстром говорил с ней.
Осевшим голосом он умолял:
— Cwena, борись с этим ради меня. — Потом угрожал: — Что я буду делать без тебя? Ты не можешь оставить меня так! Я последую за тобой даже в проклятую богами могилу, Сабина!
И когда ее накрывала очередная волна боли, и она, откинув голову, кричала, он кричал вместе с ней со всей своей собственной болью и смятением, сжимая ее очень крепко, пока ее крики не затихали…
Иногда она слышала и другие голоса. Его брат часто находился здесь. Две женщины приходили и уходили.
