А где взять народного героя — всадника? На коня уйдёт больше бронзы, чем на героя. А сам губернатор тобольский пока не герой, и на войну неохота, а на другого героя кроме себя денег совсем нет… Нет, нет и нет! Своим не хватает. И не будет хватать. Война с Америкой на носу. У чинца ширится глазной разрез на нашу землю. Мост надо строить через Тобол — Вонь — реку. А войны и мосты всегда в авангарде сметы. А к концу стройки мосты будто законно удлиняются в три раза. И арьергард и всю колонну тоже надо чем — то кормить. Такие — вот бухгалтерские дела в тмутараканских тюмениях.
В Нью — Джорск Макарей приезжал редко: на самые— самые приглавные события семьи Полиевктовых. Дед — главный хранитель Тоболо — Тюменского Губернаторского Музея истории и естественных наук, а также владелец личной исторической коллекции преимущественно бумажного свойства. У него дома хранятся в порядке и беспорядке манускрипты, старинная переписка — на бересте и бумаге, рукописи, староцерковные книги, узелковые и бусинные сообщения, иоганские — начиная с самого Типографа — шрифты.
Буквально перед самой поездкой в Нью — Джорск, практически случайно обнаружился потерянный ключик от ящика коллекционного шкафа. Отомкнутый ключом ящик поначалу долго не вынимался. Дед трясанул шкаф. Битком заполненный ящик что— то высвободил внутри себя. И неожиданно почти целиком выскочил наружу. Пошатался, и, не дождавшись от деда сноровки, бухнул вниз. Вывалились, словно потроха из брюха, бывшие когда — то важными исторические бумаги, и разъехались по плахам. Не упал единственный предмет. Зацепился тесёмкой с печатями и покачивался на половине пути к полу пожелтевший, дранно— передранный, местами подклеенный, вскрытый давным — давно конверт с письмом премило свергнутой царевны.
— Неспроста это, — решил тогда Макар Иванович, даже не подумав о грядущих последствиях. — Возьму — ка я его с собой, удивлю кузинку. Кузинка, так это никто иная, как родная Михейшина бабка Авдотья Никифоровна.
Приехал. Поболтали о том, о сём.
— Интересное письмецо, — сказала бабка, — повертя трухлявую бумажонку и посмотрев её на просвет. Понюхала: выветрились ли французские духи за триста лет (Софье обещали четыреста). — Пахнет заплесневелой бумагой. Больше ничем. Ожидала роз, фиалок… и не понятно ни черта. Тайнопись, пожалуй! Любопытно, да — а–а, любопытно.
— Потому и привёз, голубушка, чтобы вас всех позабавить. Это письмо Софьи Голицыну в пору их ненасытной любви. До того писано, как он свою жёнушку по её желанию или согласию отрядил в монастырь. Там внизу датировано.
— Любовное, что ли, значит, там? Я люблю про любовь. Дайте — ка почитать, — испросил присутствующий при том деле Михейша, и уверенно протянул жадную до сенсаций руку.
— Как так можно сквернословить, — сердится бабка, — «люблю про любовь» — разве так можно выражаться!».
— Прочитать? Ха — ха! Не сможешь! Вот же, взяла мышь кота за шиворот, чего надумал! Ну!? Слепой музыкант чтецом заделался!? На худой дуде ты игрец — вот ты кто… — В сердцах высказывает полное недоверие Макарей Иванович: «Это тебе не газетка у мальчика — тут тайнопись. Тайн — но — пись! Никто ещё не смог прочитать. Триста лет лежало. Лежало себе и лежало. Были люди, да, брали с собой. Возвращали через неделю. Я тоже пытался — и, догадываешься? А то: полный ноль, без никакой пользы дела».
— А я прочитаю! И не такое разжёвывал, — уверенно резал Михейша. — А зачем привезли? Дайте, деда Макар, я прочту, уверяю… почти на девяносто уверяю.
— А если не прочтёшь, не в гневу будет сказано, а для смеха: тогда давай ты полезешь под стол и станешь кукарекать. Положим, подряд десять раз! Годится?
— Я не петух, — обиделся и одновременно зажёгся Михейша. — А сами — то станете кукарекать, если я прочту? Слабо на спор?
— Помечено! — заливается смехом Макарей.
Ну и молодёжь нынче уродилась!
Бабушка по инерции хихикнула тоже. Но засомневалась в надобности и правилах спора. Уж она — то хорошо знала тайные склонности и занятия своего внука. В самом деле: как бы не пришлось опрометчивому брату кукарекать!
— Если письмо в затейной литорее
— Вот фанфан, а! Ну, фанфан! — засмеялся дед Макарей. Откинулся на спинку стула. — Молодость, молодость всё это. Отсюда бравада и шапкозакидательство!
Вспомнил об ушедшей его собственной студенческой юности, задрал ноги и выказал миру вязаные носки цвета испуганной зебры.
— Весной, почти лето, тёплые носки, полоски дурацкие как у половика, — отметил втихаря Михейша. Чухля домашняя.
— Что, заинтересовался рисунком? Это не простая вязка. Оренбургские ткачихи, они не только…
Какое! Не дослушав исключительной технологии вязки, и воспользовавшись неустойчивостью дедушкиной диспозиции, Михейша выхватил из его рук и конверт, и письмо.
— Эй — ей, ещё не договорили!
Какое там! Нелепой стрекозой, махая руками и выворачивая ноги в коленях — чтобы одолевать сразу по три ступеньки — начинающий сыщик взмыл на второй этаж и зарылся в своей комнатёнке.
