— Лежишь себе на животе, если ты на поляне, или станешь на корточки сандалиями поверх кочек, — если на болоте, — и вот оно богатство: далеко ходить не надо. Вкруг себя пошаришь — вот и плат ягоды. В узелок его и дальше гребёшь. Перенесёшься на три ползка — уже кружка — берестянка. К полудню, без напруги, полна с верхом плетушка. С братиком — две. Были дела? Да же? — Ленка хитро так подмигивает и становится похожей на знатную, седую в буклях даму, обсуждающую девичьи шкоды столетней давности.
Ленка — весьма пригожая деваха не только для поручика Александра.
Не могут на неё наглядеться ни отец с матерью, ни бабка с дедом. Да и Михейша ревниво наблюдал над превращением Ленки из азбучного, но вовсе не пропащего утёнка — как показывает по — швейцарски точное время — а в знатную красавицу.
Мужики местные, наплюя на фрукта Сашку, заглядывались на Ленку. Но их Ленка не то, чтобы особо не жаловала, а вообще презирала: как загрязнённый безостановочным по — чёрному питиём, как раскрашенный угольной пылью класс. Ишь какая буржуйка оказалась!
— А дальше на болото качаться. Было так? Можно уже повиниться? Красота же? — и сама же Ленка себе отвечает: «красота».
Леночка возбуждена давними и многочисленными совместными подвигами — вояжами по лесам и горам с братиком за ручку. Как в сказке о братце Иванушке и сестрице Алёнушке. Она может трещать про это без умолку.
Кроме того, она теперь без ума влюблена в возмужавшего брата, и готова ставить его сверстникам в пример.
— Ну, так, — бурчит повзрослевший братик, опустивши голову. Он воспитывался во всём своём невеликом детстве под излишне заботливым присмотром сестры.
Бабку и мамку он понимает как необходимость. Отца и деда — как недоступных абсолютному пониманию старших мужей. Сестру — как приличную вредину, но порой и чаще всего, как надёжную защиту.
— А велосипед помнишь мамочкин? Как ты давненько через яму перелетел и головой в сосну? Мог нос размозжить…
— Мозгов в носах, вообще — то не бывает, — глубокомысленно отмечает Михейша.
…А как молоко парное любил, а как козье пил? Помнишь вместе ходили на край деревни? А сейчас морщишься на корову и на козу плюёшься. В самом Питере такого молока нет, как у нас. А Катьку Городовую помнишь?
— Катьку помню, но смутно. (Соврал, любил он Катьку. И, как живой факт, помнил раздувающийся от малейшего ветра шаровидный сарафан.) — А Катька — то причём?
— А ты её катал… Вернее, ронял.
Вот чёрт. И это пронюхали наблюдательные родственнички.
— А велосипед — то был вовсе папкин. Взрослый и с рамой.
«Срамный» — в шутку и уважительно называл его Михейша. А у девчонок «срамной» — тут только иностранец не разглядит разницы — в пику со своим отцовским, на котором можно кататься только стоя, или переваливаться сбоку набок как хромой мерин, скобля подпруги. Но это только до поры, пока сиденье высоковато. Потому ноги, борясь с неудобством, росли быстрей бамбука.
— Я на девчачьих тихоходах не езжу. Раз всего — то было.
Кувшинкино озеро далеко, а всё равно в бору мох как зыбучий песок движется, и легко отдирается, если потянуть за пласт. Михейша гонял на велосипеде до озера и купался в нём. Клевал землянику, ворошил мох, отыскивая спрятавшихся боровиков. Тревожил палочкой муравейники, сосал кислоту, распинывал кочки, разглядывал прочих земляных жителей.
— А разогнался — так себе…
Это неправда. Михейша мчал тогда ополоумевшим рысаком; и, коли рассказал бы родичам правду, то лишился бы папкиного велосипеда как пить дать.
— …Еду по тропинке.
…Местами трава.
…Скользко.
…Колеса вихляют.
…На гору шишек наехал.
…Думал, проеду.
…А они раззявились, и я в сторону — рраз!
…А сбоку, как назло, яма.
…Яму — то я не вижу. Отвлёкся на шишки.
…Водворяюсь в ямину. На скорости. Бабах!
…Через руль перелетаю. Велосипед вверх тормашками в другую сторону.
…Ударился, конечно. Но вовсе не больно было.
…Тут же встаю.
…Голова кружится… немного. Сосны качаются.
…Звёздочки как живые перед глазами: шмыг — шмыг!
4
Девочки крайне удивлены. У них никогда звёздочки в глазах не прыгали, несмотря на то, что они, забросив трёхколёсные чудища, кренделя по двору и испытывая на сарафанах притропиночные — околооградные и дальние лесные колючки — вовсю осваивали мамкин, дырявый в середине, дрянский совсем, бабский велосипед.
— Девочкам в платьицах не положено задирать ноги, — так объясняла бабушкам странный выгрыз посередине конструкции.
…Потом всё прошло, — не останавливается Михейша.
…Заработал на колесе осьмёрку. Знаете что такое осьмёрка? Это, если сбоку посмотреть, то…
— Увидим осьмёрку! — кричат девчонки, — понимаем, знаем эту циферку…
— Правильно говорить восемь, — поправляет бабушка.
— Не объясняй. Мы знаем. А что дальше, братик Михейша?
— Надо же, сколько вежливости! — думает Михейша. — …Папа с дедом колесо чинили, а я смотрел.
— И — и–и. Что ли не помог папке? — закручинилась Авдотья Никифоровна за внучиковый грех дальний.
— …Теперь сам сумел бы, а тогда… Тогда меня не допустили. Спрячь руки за спину и не мажься почём зря — говорили.
— Масло так просто не отмыть, — говорит Даша, защищая брата. — Надо много чёрного мыла.
