Грузины этим не только тяготятся, но и возмущены. Особенно молодые. Так случилось, что мне пришлось иметь дело с определенным числом нормальных молодых людей – инженеров, адвокатов, врачей. Я сразу заметил, как они внутренне насторожились, боясь, что от них я стану ожидать исполнения ролей грузин с рыночной картинки. Когда же заметили, что им это не грозит, словно послышался общий вздох облегчения. Конечно, они были гостеприимны. Но угощение было скромное, застолье оказалось недолгим, тосты провозглашались без помпы, вполголоса, кратко. Никто не выдавал себя за князя или другого потомка аристократического рода. Все много работали, отнюдь не купались в роскоши, а в пору второго приезда (это был 1973 год) питали надежды, что новый партийный руководитель Грузии наведет, наконец, какой-то порядок в стране, разъедаемой коррупцией и семейственностью. (Этим руководителем был Эдуард Шеварднадзе, который пользовался подлинным авторитетом в кругах местной интеллигенции. Он принялся чистить свои авгиевы конюшни с большим размахом – на эту тему рассказывали множество острых анекдотов, но успеха добился, пожалуй, половинчатого. Впрочем, это уже другая тема.) Что касается Сталина, то среди людей, с которыми я встречался, на его счет иллюзий не питали. «Сталин, – сказал мне один из них, – уничтожал грузинскую интеллигенцию так же безжалостно, как и любую другую. А может, даже еще более жестоко, поскольку Грузия была превращена в вотчину Берии, самого свирепого сатрапа тирана. Иное дело – простые люди. Они не так страдали от репрессий, а потому чувствовали гордость, что их родина дала миру великого вождя. А вдобавок – человека, уничтожившего много русских». Действительно, это довольно логичный анализ. Кроме того, помещая потом фотографии диктатора в автомобилях и некоторых публичных местах, грузины тем самым показывали фигу советской центральной власти. Конечно, это не исчерпывает проблемы, но здесь, наверное, заканчивается ее грузинская специфика. Ведь во всем Союзе немало людей, считающих, что во времена Сталина было дешевле, спокойнее, надежнее, а молодежь – вместо того, чтобы предаваться разврату и «року» – любила родину, готовилась к труду и пела бодрые массовые песни. Оставим это без комментария и вернемся в Грузию. Чтобы завершить здесь сталинский сюжет, напомню, что именно грузин сделал фильм «
А мне как раз пришлось попасть в Грузию в день погребения благородного и талантливого человека. Когда я прилетел в Тбилиси, представитель Союза Писателей встретил меня с лицом озабоченным и извинился, что никто из руководства не смог прибыть на аэродром, поскольку сегодня хоронят всеми любимого поэта Алио Мирцхулаву. «Так давайте поедем туда », – предложил я. Посланник некоторое время размышлял над этой нетрадиционной инициативой, но, видя, что я воспринял его сообщение не как обиду или дурное предзнаменование, согласился. В представительном писательском доме на улице Мачабели на возвышении лежал старый лысый человек с синим озабоченным лицом, а отсутствие дистанции между нами, перспективы, приводило к тому, что в глаза прежде всего бросались подошвы его сильно изношенных ботинок, словно говоривших: «наш хозяин своё отходил». Вокруг раздавались мелодичные стенания женщин, одновременно и непритворные, и чуточку театрализованные. Ораторы вспоминали усопшего, и после каждого выступления стоны звучали сильнее, точно в подтверждение сказанных слов, которых я, естественно, не понимал.
Впрочем, больше, чем слова, меня интересовали говорившие и слушавшие. Я был окружен толпой людей, в основном, мужчин, среди которых ощущал себя совершенно чужим, так как никого из них не знал. Нас объединяло лишь общее уважение к великому акту смерти. Признаюсь, однако, честно: живые своим видом отвлекали меня от умершего. Меня окружала колыхавшаяся и проплывавшая дальше волна лиц неслыханной красоты. Может, даже не всегда красоты, но – как бы это сказать? – смелости, с какой были вылеплены их черты. Черепа – высокие сводчатые или усеченные, профили, гордо выдвинутые вперед, бычьи шеи, орлиные носы тореадоров. Лица крестьянские, аристократические, интеллектуальные. Монументальные старцы, словно ожившие статуи славных предков, и нервные, с глазами газелей юноши. В жизни я не видел такой коллекции, и жизнь напоминала мне тогда – всеми ими, что течёт здесь дальше в формах благородных и своеобразных. В пронзительном свете первого, как бы самого бескорыстного взгляда я обрел уверенность, что земля таких людей еще не раз удивит меня многими своими формами. Так и случилось.
