А мое пребывание на крючке, однако, продолжалось. Я начал самостоятельно вгрызаться в тексты хмурого человека с обложки дешевого издания, но в них почти ничего не понимал. Русскому языку до этого я не обучался, но любовь к Союзу заставляла нас самих стараться усваивать простые тексты. Эти, как оказалось, вовсе не были простыми. Лишь потом я узнал, как Маяковский измывался над официальным русским языком, изгибая и напрягая его до предела сопротивляемости материала, и что читать этого поэта следовало гораздо позднее – после многих других, как раз простых. Но те интересовали меня значительно меньше. Правда, я стал покупать глянцевые томики Гослитиздата – тогда начали выпускать серию стихотворцев эпохи позднего сталинизма с рисованными портретами авторов на обложке. Это стоило гроши, но, по правде говоря, не стоило и этого, так как публиковались либо обычные скверные стихи послушных графоманов, либо старательно подобранные худшие стихи поэтов хороших и неплохих. Соблюдалось равнение на дно, на самые слабые стихи в духе того мрачного времени. Поэтому, хотя их я понимал, но читал без всякого удовольствия, то и дело возвращаясь к загадкам «лесенки» хмурого поэта. Исключением был Степан Щипачев, нормальным человеческим голосом жаловавшийся на невзгоды сердца, советский Гейне для бедных. А поскольку даже самых закоренелых самоубийц собственных характеров и вкусов – таких именно, как мы, готовившихся стать янычарами режима, милосердная природа стремится спасти от гибели, подсовывая им в утешение хоть немного лучшее – мы полюбили этого Щипачева, значительно завышая степень его талантливости. Недаром у Витека Домбровского (его «Год рождения 33» верно характеризует сознание нашей среды) какой-то идеальный – польский или русский – солдатик хранит в ранце «фотографию и томик Щипачева». Даже девушкам на свиданиях мы пробовали его декламировать, используя эти стихи как элегантный и идеологически верный субститут, изящное иносказание скрываемых во имя мужской сдержанности чувств, но девушки – как правило, более трезвые натуры и – в особенности те, что покрасивее – с менее «запудренными» мозгами – только пренебрежительно прыскали в ответ. Но всё же в моей душе остался сентимент по отношению к сентиментальному поэту: все томики из этой серии сталинских классиков я выбросил, а его оставил и временами эту книжку листаю, улыбаясь своим воспоминаниям: времена были паршивые, но мы-то молодые…
Маленькое отступление: годы спустя «друзья-москали» расскажут Щипачеву, всеми любимому, довольно энергичному старичку – «Стёпочке», как он – сам того не ведая – спасал молодых поляков от поэтического «несварения желудка», каким грозили им Софронов с Грибачевым. Он растрогался, передал привет и приглашение – обязательно приезжайте, посидим-потолкуем. Стыжусь – все время возникали более важные встречи, прежний кумир уже не так привлекал, откладывал визит к нему на потом, вплоть до той поры, когда перестал ездить, а он скончался. Моя вина! А я ведь мог ему, старому лирику, которого обошла прыткая молодежь, хоть теперь, уже на отлете, попробовать отплатить за прошлое, и было бы изящное завершение этого сюжета воспоминаний… Пусть его тень сопровождает благодарная человеческая память.
