— Я люблю его, — сказала Сарсин, — но не в этом смысле. Я осталась сиротой. Брат матери забрал меня к себе в дом. Родители Арина были добры ко мне. Но не его сестра. А Арин... — Она стряхнула капли пролитого чая с пальцев, потом остановилась и подумал. — Будучи ребенком, он был немного не от мира сего. Несколько замкнутым. Читатель. Фантазер. Худой, как щепка. Всякий раз, когда мне удавалось убедить его выйти на улицу, он щурился так, словно никогда не видел солнца. Но он выходил, чтобы порадовать меня.
Я была за городом вместе с няней, когда валорианцы завоевали его. У моих родителей имелось поместье к югу отсюда. Мне разрешили забрать некоторые вещи, перед тем как дом будет закрыт. Валорианский генерал... твой отец, сначала напал на город, а уж потом на сельские районы. Мы с няней пытались укрыться в доме, спрятаться внутри. Но не смогли. В дом вломились.
Не знаю, что стало с няней. Я её больше никогда не видела. А меня заставили работать на ферме моих родителей. Всегда есть работа, которую может выполнять и десятилетний ребёнок. Потом меня продали в другую страну, как вещь. Покидать родной край было больно, но и оставаться здесь тоже было невыносимо.
Я могу заставить себя делать то, что от меня хотят. Не каждый это может. Арин вот не мог. Во всяком случае, у него никогда не получалось подчиняться слишком долго. Но я и не была привязана к позорному столбу. Я была добра и мила и делала вещи, которые, возможно, в конечном итоге, были куда хуже наказания. Один из моих хозяев, в конце концов, решил привезти меня в город.
Перед войной, за день до отъезда в деревню, перед тем как я покинула этот дом, Арин вручил мне высушенный цветок. Он был розового цвета и напоминал веер. Я убрала цветок в свой медальон. Села в карету. Позже я потеряла медальон, потеряла цветок. Но я его до сих пор помню.
— Почему ты мне всё это рассказываешь?
Сарсин посмотрела на девушку, греющуюся в ярком свете солнца.
— Потому что ты меня поймешь. — А потом добавила: — И его. — Она снова умолкла. — Ты спросила, где он.
— Мне плевать, где он.
— Он был в отъезде. Только что вернулся.
После этих слов Сарсин резко встала и вышла.
Очевидность намека Сарсин, чтобы она сходила и повидалась с ним, настолько вывела Кестрел из себя, что она почти предалась ничегонеделанию. Раздражение нарастало и заполонило всё. Если Сарсин вложит в руку Кестрел цветок, то она раздавит его в кулаке, и с радостью увидит осколки розовых лепестков. Она почувствовала себя точно так же, сродни этим осколкам, когда проснулась в пустой постели.
В конечном счёте, раздражение обернулось гневом, который поднял её на ноги и заставил выйти за дверь.
* * *
Когда девушка шагала по коридору, что вёл из его лоджии в другую комнату, она услышала приглушенные удары, доносившиеся из глубины его покоев. Короткий металлический стук. Тихие звуки.
Тишина.
А потом тишина изменилась. Эта перемена была похожа на то, что происходит с мыслью — когда ненавязчивая идея-изыскание превращается в твердое решение.
Шаги. Они приближались.
Пульс Кестрел зачастил. Она замерла на месте. Девушка держалась за свой гнев... и каким-то образом растеряла его, когда он появился на пороге комнаты, в которую она уже вошла. Арин выглядел не так, как она ожидала. Без ботинок, куртка наполовину расстегнута. Чумазый. Небритый. Шрам полосой белел на темной коже.
Вздрогнув, он замер. А потом чуть улыбнулся. Улыбка была приятной. Это настолько отличалось от её чувств, что удивляло, как два человека, находящиеся в одном и том же помещении, могут испытывать настолько разные эмоции. Пока она думала об этом различии, для неё стало очевидно, что она уже и сама не знала, что именно чувствует.
Кестрел узнала ржавые пятна на его коже. Проще было сосредоточиться на этом. Это легче интерпретировать. Она вспомнила металлическое клацанье. Он вернулся с войны.
— Ты победил? — спросила она.
Арин рассмеялся.
— Нет.
— Что смешного в проигрыше?
— Не в этом дело. Просто... то, как ты задала вопрос, так похоже на тебя.
Она вздернула подбородок, почувствовав, как напряглось все её тело.
— Я не она. Больше не она. Я не тот человек, которого ты... — Она осеклась.
— Которого я люблю? — спросил он тихо.
Она ничего не ответила. Арин посмотрел вниз на грязные руки и потер их друг о друга.
— Извини, — сказал он. Арин сдвинулся с места, собираясь выйти из комнаты, но потом помедлил, положив палец на древесину дверного проема. — Я вернусь. — Тон его голоса, заставил Кестрел осознать, что его возвращение было очевидным для него, но не для неё, и что эта пауза возникла из-за понимания: что было очевидным для него, вовсе не столь очевидно для неё. — Через мгновение. Пожалуйста, не уходи.
— Хорошо, — ответила Кестрел, неожиданно для самой себя.
Он ушёл. Её сковала нервозность.
Кестрел не собиралась поддаваться нервозности. Этот решительный отказ помог продержаться чуть дольше. А потом: осознание — несмотря на то, как он выглядел, в нём чувствовалась своего рода доброта. Это успокаивало, и даже если Арин надеялся именно на это, Кестрел поняла, что трудно обижаться на того, кто добр.
