— Меня... скажем так... не интересует Кестрел. — Выражение лица принца незначительно изменилось, и во время наступившей паузы, последовавшей за признанием Рошара, до Арина медленно дошло, что есть иное объяснение, почему солдаты ничего не сделали Арину, когда тот повел принца в тёмный лес. — Меня вообще не интересуют женщины, — сказал Рошар.
Похоже, Арин уже давно понял это, но неосознанно. Он заметил выражение лица Рошара, которое, не знавший принца человек, принял бы за робость, но лучше всего его можно было бы описать словом «любопытство». Его тёмные глаза были спокойны. Арин почувствовал, что узор их отношений стал ещё больше витиеват.
— Я знаю, — ответил Арин.
— Да неужели? — Опасная усмешка. — Хочешь убедиться наверняка?
Арин покраснел.
— Рошар... — Он судорожно подбирал слова.
Принц рассмеялся. Он наполнил кубок Арина.
— Пей быстро, геранец. Как ты правильно подметил, ко мне скоро наведается гость, и хотя я всегда рад твоей компании, его компанией я хочу насладиться в одиночку.
* * *
Кестрел поджидала Арина возле своей палатки. Стояла одна из тех одурманивающих ночей, когда было слишком тепло для костра. Лагерь представлял собой поле темноты. Он смог разглядеть лишь очертания фигуры девушки.
— Я принесла тебе кое-что. — Она подняла руку и бросила в него чем-то круглым.
Арин мгновенно понял что это. Он провел пальцами по его твёрдой, слегка шершавой поверхности.
— Апельсин.
— Я нашла дерево недалеко от лагеря и взяла столько, сколько смогла унести. Большую часть я раздала. Но решила, что этот мы разделим с тобой.
Арин перекидывал апельсин из руки в руку, разглядывая его.
— Я не знала, любишь ли ты их, — сказала она.
— Люблю.
— А ты говорил мне об этом? Может, я забыла?
— Вообще-то, я никогда тебе об этом не говорил... — Он покатал апельсин на ладони. — Я их обожаю.
Он был готов поклясться, что она улыбнулась.
— Тогда чего ты ждешь?
Арин погрузился большим пальцем в кожуру и содрал её. Апельсиновый аромат брызгами распространился по воздуху. Юноша разделил цитрус напополам и протянул Кестрел её часть.
Они сидели на траве перед его палаткой. Их отряд расположился на поляне неподалеку от дороги. Арин коснулся шелковой травы. Он наслаждался фруктом, его ярким вкусом. Как давно он ел нечто подобное.
— Спасибо.
Ему показалось, что он увидел изгиб её губ. Его нервозность как рукой сняло. Он выплюнул на ладонь косточку, гадая, а какие семена уже лежат в земле этой поляны. А потом приказал себе перестать думать. Апельсин. Редкое наслаждение. Просто ешь и радуйся.
Спустя мгновение он спросил:
— Как ты?
— Лучше. Прежде... я как будто пыталась сориентироваться в новой стране, где нет такого понятия, как земля. По крайней мере, теперь я знаю, на чём стою. — Он услышал, как она отряхивает руки. Потом послышался отзвук невысказанных вещей, взвешенных слов и ожидания. Печаль, что она излучала. Её тихая пульсация.
— Тебе правда лучше? — с нежностью переспросил Арин.
Он услышал, как она задержала дыхание.
— Ты не обязана чувствовать себя лучше.
Тишина разрасталась в своих размерах.
— Я бы не хотел так, — сказал он.
— А как бы ты хотел? — её голос был тоньше ниточки.
Арин думал о неправильности потерь, о том, как в детстве ему хотелось шагнуть навстречу им и рухнуть с головой, чтобы после винить себя не только за то, что он не смог сделать, когда солдаты вторглись к ним в дом, но и за свое бездонное горе. Он должен видеть зияние дыр в своей жизни. Чтобы избегать их. Ступай осторожно, Арин, почему у тебя не получается быть аккуратным? Мама, папа, сестра. Что можно сказать о том, кто ежедневно погружается в своё горе и живёт на самом его дне и не хочет выходить на свет?
Он вспомнил, как начал ненавидеть себя. Формирование своего гнева. Арин думал о том, что определенные слова могут одновременно иметь значение собственное и противоположное. Торопиться не спеша, громкая тишина. Он думал о том, как печаль находит места, где ты всё ещё един. Твоё прошлое и настоящее. Любовь и ненависть. Она вставляет в трещину долото и с любопытством ждёт, что будет дальше. Ему хотелось высказаться, но он не решался. Он боялся сказать что-то не так. Он боялся, что его гнев к её отцу сможет исказить то, что он хотел выразить. И к тому же, ни с того ни с сего, он больше не был уверен, стоит ли отвечать на её вопрос... а вдруг он своим ответом, навеянным потерями, толкнет девушку к воспоминаниям о ее собственных потерях, и она станет похожей на него.
Арин уставился на тёмный контур её лица. Вопрос Кестрел завладел всем его существом.
И не отпускал, пока он не смог видеть в темноте. Или ему так показалось. Он знал, почему она сжимает челюсти, почему впивается ногтями в ладони. Арин знал её.
— Мне кажется, ты отчаянно стараешься быть сильной. Но ты не обязана.
— Он бы хотел, чтобы я была сильной.
Её слова так разозлили Арина, что ему пришлось прикусить язык из опасения наговорить лишнего.
— Я пытаюсь сказать тебе кое-что, с тех самых пор, как догнала вас, — сказала Кестрел.
