А он избегал её, давая всевозможными способами понять, что ей нужно уехать. Ему стало стыдно. Апельсиновые корки выпали у него из рук в грязь.
— Мне очень жаль. Я был невыносим.
— Всего лишь напуган. И это без участия пауков.
Это было так похоже на неё: привнести лёгкость, даже когда невыносимо тяжело.
— Пожалуйста, расскажи мне, — попросил он.
— Я помню гораздо больше о последнем дне в императорском дворце, чем озвучила ранее, когда присоединилась к твоей армии. Мне казалось, что расскажи я больше, это ранило бы тебя.
— Всё равно расскажи.
— Ты пришёл ко мне в музыкальную комнату.
— Да. — Он помнил: как его ладонь легла на дверь музыкальной комнаты. Дверь открылась, она увидела его, и вся побелела.
— Отец слышал весь наш разговор. Он подслушивал из тайной комнаты, специально построенной для шпионажа. Она скрыта за полками.
До него начало доходить. Перед его мысленным взором пронеслись события того дня. Ему стало дурно. Жест её тонкой руки, дрожь тела, настоятельная просьба держаться от неё подальше, когда он появился на пороге музыкальной комнаты. Но он бросился сломя голову вперед. А она просила его уйти. Но он лишь подходил ближе.
— Я пыталась предупредить тебя, сказать, что он там, — сказала Кестрел, — но ничего не вышло.
Она потянулась за ручкой и бумагой. Записка... теперь он понял. Она хотела написать то, что не могла сказать вслух. Он вырвал перо из её рук и бросил на пол.
«Так вот, значит, как себя чувствуют те, кому живот вспарывают ножом», — подумал он.
Кестрел заговорила быстрее, голос её дрожал.
— Он не собирался за мной шпионить, только хотел послушать, как я играю. Нам было сложно разговаривать друг с другом. Нам проще было разделить секрет. Он приходил и слушал, притворяясь, что его на самом деле там нет. Но я была счастлива, что он меня слышит. А потом дверь открылась. Я почувствовала... Я помню, что почувствовала. Я не имела в виду того, что наговорила тебе. Я обидела тебя. Прости.
— Не говори так. Не извиняйся. Это я тебя подвел.
— Я никогда не доверяла тебе настолько, чтобы предоставить тебе возможность подвести меня или наоборот. Прости меня. Я была жестокой. Не только, чтобы защитить тебя от моего отца. Я хотела защитить и себя. Мне невыносима была мысль, что он всё узнает. Но, что было бы, расскажи я обо всем откровенно, попытайся признаться, что он скрывается в потайной комнате? Я могла бы просто рассказать тебе. Я бы призналась в содеянном и позволила ему об этом услышать. Да, я согласилась выйти замуж за принца, чтобы ты получил независимость. Да, я шпионила для Тенсена. Да, я любила тебя. — Наступила тишина. В отдалении мельтешили светлячки. — Почему я не призналась тогда? Как бы всё сложилось, если бы я всё рассказала?
«А сейчас? — сгорал от желания спросить он. — Сейчас ты любишь меня?» Он почувствовал её неуверенность. Арин почувствовал разрушительную силу вопроса, словно он уже задал его и получил ответ.
Кестрел продолжала говорить, будто не слышала его.
— Ты важен мне, — сказала она и коснулась его лица.
Важен. Слово надулось, словно мыльный пузырь и лопнуло. Больше, чем он думал. Но меньше, чем ему хотелось.
Но это: её прикосновение к нему. Как заклокотала его кровь. Он замер.
Никаких больше ошибок. Он не мог позволить себе ни одной. Он ничего не сделает.
А может?..
Нет.
Она обнаружила, что веки Арина сомкнуты, провела по его носу, вдоль губ, щекоча подушечки пальцев щетиной. Его кожа начала грезить. Потом пульс. И плоть. Его пробрало до самых костей.
Кестрел сместилась на траву. В воздухе стояли запахи зелени и апельсина. Этот аромат был и на её коже. Он почувствовал его, когда её губы легко коснулись его губ, а их носы столкнулись из-за неловкости их движений. Ему так захотелось увидеть её, когда Кестрел в ответ на это выдохнула смешок, поэтому, несмотря на данные себе обещания, о том, чего с него хватит, а чего нет (вкус цитруса на её языке), н забылся окончательно и бесповоротно. Он накрыл тело Кестрел своим. Их тела примяли траву.
Тяжёлый воздух разбавил лёгкий ветерок, омыв ему спину свежестью. Она потянула вверх его рубаху, и он упал на локти. Рукоять кинжала Кестрел впилась ему в живот. Арин оставался на месте, ладони девушки теплой водой текли по его коже. Он боялся издать малейший звук. Ему хотелось заглушить даже бурление крови, которая от поцелуев неистово стучала в висках.
Кто-то развел костерок. Арин, вздрогнув, отстранился.
Теперь он мог лучше разглядеть её лицо. Медленно открывающиеся и закрывающиеся веки, припухшие губы, и немой вопрос. Он когда-то воображал, как это будет, или нечто подобное.
Достаточно близко, решил он, но потом внезапно испугался: если раньше она приходила к нему в покои, потому что хотела вспомнить, может быть, на этот раз, зная все, что знает она, он для нее был просто способом забыть.
Арин заставил себя подняться.
