В горле встает ком, сдерживая то, в чем я никогда не признавалась никому, кроме отца и Подаксиса. То, что делает меня монстром. Я выдерживаю взгляд Дориана, пытаясь раскрыть историю, которая колючим железом давит на грудь, готовая вырваться на свободу после стольких лет, проведенных в заточении моего темного сердца. Я переплетаю пальцы на талии, будто они могут распутать узел правды. На мои глаза наворачиваются слезы.
– Я не буду тебя осуждать, – обещает Дориан. – Ты же знаешь, что не смогу.
Он отрывается от ствола, делает шаг навстречу ко мне и тянется к моей, все еще лежащей на талии руке. От его прикосновения я замираю, позволяя взять мою руку в его. Удерживая мой пристальный взгляд, Дориан тянется к манжете перчатки и просовывает под нее палец. Не уверенная, что он собирается делать, я хмурюсь, но не предпринимаю и малейшей попытки остановить его. Медленно Дориан стягивает перчатку с моей руки, оставляя ее обнаженной. Не прерывая зрительного контакта, он засовывает снятую перчатку в карман моего пальто, а затем переплетает наши пальцы.
Я подавляю вздох. Если раньше я думала, что держать его за руку в перчатках неприлично, то это совершенно другой уровень. Тем не менее я не могу сказать, что мне это не нравится. Его ладонь теплая, сильная, внушающая уверенность. Мое дыхание становится глубже, напряжение в груди ослабевает. Крепко сжимая мою руку, Дориан ведет нас к дереву, пока мы бок о бок не прижимаемся спинами к стволу. Дориан смотрит прямо перед собой, и я понимаю, какую услугу он мне оказывает. Таким образом, во время исповеди я не буду вынуждена смотреть на него. Его рука в моей – единственное необходимое мне напоминание о его присутствии.
Я понятия не имею, как он узнал, что это именно то, что мне нужно.
Наконец я начинаю свой рассказ:
– Я уже говорила, что большую часть своей жизни провела в форме тюленя. Что мне очень нравилось. Я никогда не хотела изучать магию, необходимую для снятия тюленьей шкуры, а отец никогда не настаивал на этом. Он сказал, что в форме тюленя будет безопаснее, что мне не нужно изучать магию, как моим братьям и сестрам. Так продолжалось долгие годы. Мне нравилось наблюдать, как мои двоюродные братья танцуют на берегу в своих благих обличьях, но я никогда не думала о том, чтобы присоединиться к ним. Когда я стала старше, братья приглашали меня на вылазки в город, где они выпивали, посещали бордели, но я всегда отказывалась, пока однажды не решилась попробовать.
Я прикусываю губу. В наступившей тишине Дориан снова сжимает мою руку.
– Чуть больше года назад я почувствовала первый порыв узнать мир, что лежит за пределами моей лагуны. Я любила свой дом, любила купаться в океане недалеко от дворцового пляжа. Однако я достигала зрелости. Не знаю почему, но впервые мне захотелось узнать, что еще есть в этом мире. Я сказала одному из своих братьев, что хотела бы научиться снимать тюленью шкуру и увидеть город, но попросила держать это в секрете от отца. Потому что винила себя за свои желания. Я знала, как сильно он хотел, чтобы я оставалась тюленем. Я была его малышкой, единственной дочерью, которая еще не уехала. К тому же я слишком быстро росла. Намного быстрее, чем любые другие фейри до этого. Я знала, что это беспокоило его. Он хотел оберегать меня, и до сих пор я позволяла ему это. Но так не могло продолжаться вечно. Так что ночью, – потому что для шелки это единственное безопасное время, чтобы снять свою кожу и облачиться в человеческую одежду, – я попросила своего младшего брата помочь мне найти потайной шов на тюленьей шкуре. Подаксис полагал, что я совершаю серьезную ошибку, что ничего хорошего из этого не выйдет и нам не следует покидать нашу лагуну. Братья, наоборот, поощряли мои усилия и даже принесли мне мою первую одежду. Как только я овладела искусством изменения формы, они предложили отпраздновать это событие. Я посетила свой первый паб, попробовала свой первый эль. Хотя братья следили за мной, как акулы, не позволяя исчезать из их поля зрения. Я наблюдала, как люди танцуют, как они целуются. В тот день я познакомилась с друзьями моих братьев, с их любовниками, что являлись людьми. И… я встретила Лютера.
Я вздрагиваю от вкуса его имени на моем языке.
