– А возможно, Надя права, – предположила Аня. – И на самом деле – это его лучшая цитата. Давайте оставим сегодня только ее.
Гуляя между могил, они останавливались, чтобы прочитать стихи у надгробий Заболоцкого, Брюсова и Багрицкого, вспоминали об истории галереи рядом с Третьяковыми, о картинах рядом с Серовым, Левитаном, Грабарем и Дейнекой, об архитектуре – с Шуховым, о Москве – с Гиляровским. Возле могилы Шаляпина с большим белым памятником в полный рост Надя нашла в телефоне его песни. «Вдоль по Питерской…» – разлилось по кладбищу, и проходящие мимо, различив слова, начинали улыбаться. Продолжили слушать музыку рядом со Скрябиным и Свиридовым.
Надя отстала от остальных возле памятника Александру Бакулеву, сердечно-сосудистому хирургу. Над плитой возвышались две руки, поднимающие на ладонях красный кристалл сердца. Ее восхищали люди, спорящие со смертью, отвоевывавшие у нее время. Скольким великий хирург продлил их земной срок?
Друзей она догнала возле Маяковского, красно-черного обелиска с бюстом-головой поэта на высоком гранитном пьедестале. Пока по очереди читали его стихи, допили последнее.
– Я сейчас понимаю, – поделилась Надя, – у меня есть острое желание поговорить с этими людьми. Словно у умерших есть какое-то особое сверхзнание о жизни, нам пока недоступное.
– А если им известно лишь то, что никакого знания нет? – предположила Лида.
– Не знаю. В любом случае, все мы там будем. И возможно, когда-нибудь запишем в своем загробном фейсбуке: «Приходили живые. Смеялись. Пили вино. Хотели узнать у нас что-то важное. Ха-ха-ха».
Солнце начинало садиться, когда они подошли к выходу. За кладбищенскими воротами пенилась и переливалась под закатными лучами городская жизнь. Люди, машины, дома, птицы, трава, деревья, каждая часть этого мира жила, не ведая о своем земном сроке.
Надя сидела на бульваре напротив Рождественского монастыря. Она согрелась на солнце, и когда тень от дерева набегала на нее, отодвигалась в сторону. Надя злилась на Лялина. Сегодня они собирались идти на выставку Поленова, но он позвонил и сказал, что заболел. А когда она хотела к нему приехать, то признался, что вчера злоупотребил на выпускном в Литинституте. Больше всего Надю возмутила попытка ее обмануть. Зачем, почему сразу не рассказать все, как есть? Она представила, что вчера Лялин вернулся не один, а с какой-нибудь мерзкой выпускницей со своего семинара. И хотя эта мысль сперва показалась болезненным бредом, но тут же Надя вспомнила, что мужчины устроены иначе. И к тому же Лялин напился…
На край ее лавочки сел голубь. Серые лапы с белыми когтями схватились за перила, потом птица склонила голову набок и шагнула к ней. У голубей, бродящих рядом по земле, когти были черными. Надя вспомнила, что у Лялина даже зимой кожа темнее, чем у нее, и ногти казались белыми, почти перламутровыми. Особенно на ногах. Однажды Надя заметила, что они отросли слишком сильно, и предложила их подстричь. Потом купила инструменты: ножницы, пилки и щипчики, и теперь Лялин сам просил сделать ему педикюр. Хотя когда она в первый раз принесла в комнату тазик с водой и сказала поставить туда ноги, он сопротивлялся.
– Да мне просто подстричь…
– Педикюр надо делать правильно, а иначе какой смысл! Тебе, кстати, кто-нибудь делал педикюр?
– Никогда. А тазик зачем?
– Сейчас увидишь.
– А может, не надо?
– Бери книгу и ставь ноги в таз!
Надя повернулась к голубю. Кончики крыльев у него тоже были светлыми. Значит, в роду встретилась белоперая птица, оставившая такое наследство.
В монастыре зазвонили. На лавочку напротив села девушка с двумя детьми примерно шести и пяти лет. Она смотрела на птиц, дети лопотали о чем-то своем, голуби косились на сидящих и склевывали что-то с земли и веточек подорожника, пробившегося между плит. «Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…» – услышала Надя детские голоса. «Dix-neuf – девятнадцать», – вспомнила она сцену из фильма «Чистый лист», в котором Депардье и старушка тоже пересчитывали голубей. Надя почувствовала подступающие слезы. Она вспомнила Литинститут. Кому и как могла бы она объяснить монастырь, белые когти, голубей, Депардье, лето, ее красное платье… Вот Надя стоит в зале возле большого зеркала, примеряя новый наряд, и уже тогда думает, понравится ли она Повелителю. А Лялин еще не знает, что он Повелитель, и она не знает, и, встречаясь в коридоре, они здороваются так же, как и другие. Или уже нет?
И сейчас у нее есть это воспоминание, и платье тоже есть. А еще есть другое – когда она осталась одна, и тоже было лето, ночь, бутылка вина и голуби, которых в фильме считала французская старушка. И она задыхалась от слез и нежности и не понимала почему. Как и кому можно объяснить такое?
Только Повелителю.
«А если он и правда там не один?» – подумала Надя и резко встала. Голуби, шумно всплеснув крыльями, взлетели в небо, словно серое облачко, отскочившее от земли…
Лялин открыл дверь не сразу. Надя начала думать, что его нет дома, когда услышала звук открывающегося замка.
– Это ты? – он выглядел растерянным.
– Не рад меня видеть?
