Они сделали круг, прошли мимо аллейки невысоких яблонь и хозяйственных корпусов. Странно было видеть порядок и чистоту, поддерживаемые, должно быть, немалым трудом, и не встретить ни одного человека.
Когда они вышли за ворота, Лялин аккуратно прикрыл дверь. Напротив монастырской стены тянулась ветхая одноэтажная постройка с покосившейся шиферной крышей и заколоченными окнами.
– Наверное, складские помещения больницы, – предположил он.
– Ты еще к врачу не опаздываешь?
– Нет.
– А чувствуешь себя как? Может, дойдем до реки?
– Давай дойдем. Ты есть еще не хочешь?
– Нет. А ты?
– Немного.
Вдоль набережной тянулся светло-зеленый забор психбольницы имени Ганнушкина. Надя с Лялиным пошли вдоль него, поднимаясь все выше и выше по восходящему берегу. Бежевые корпуса больницы с решетками на окнах казались необитаемыми. Чем дальше они шли, тем уже становилась тропа и выше поднимался холм. Возле забора попадались пустые бутылки, окурки и прочий мусор. Наконец они подошли к месту, где стена делала крутой поворот, изгибаясь так, что тропинка истончалась и почти исчезала.
– Я туда не пойду, – испуганно сказала Надя, глядя вниз, на проезжую часть.
– Да, не стоит. Давай спустимся здесь? – предложил Лялин.
– А мы не скатимся?
– Не скатимся, я буду тебя держать.
– А у тебя прибор не отвалится?
– Не отвалится. Врач же сказал жить как обычно.
– Ну да. Обычно ты гуляешь по старообрядческой общине, а потом прыгаешь со стены психушки на набережную.
– Да ерунда, – сказал Лялин и, взяв ее за руку, начал спускаться по укрепленной насыпи.
Когда они очутились внизу, Надя расхохоталась.
– Жаль, мы были не в пижамах! То-то была бы картина – никого вокруг, и двое спускаются от больничной стены!
– Тут так просто не убежишь.
– Я вот очень боюсь сойти с ума. Мне даже иногда снится кошмар, будто слышу голоса в голове – просыпаюсь в ужасе с четким осознанием, что это – конец. А ты не боишься?
– У меня все проще – я боюсь умереть.
– Да? Надо же, как странно… А знаешь, мне понравилось спускаться с тобой по склону. Давай еще куда-нибудь сходим?
– Главное, чтобы это не был склон любви. Как в монастыре.
– Ты теперь мне всю жизнь будешь напоминать?
– Нет!
Они вернулись в больницу вовремя. Пока Лялину снимали холтер, Надя ждала его в коридоре. Потом он вышел, и они вместе зашли в другой кабинет.
– Девушка ваша… родственница? – уточнила седовласая врач с короткой стрижкой.
– Да, – ответил Лялин.
– Ну что же вы нас так напугали, – сказала она, глядя в бумаги, лежащие на столе. – По вашим жалобам можно было бы предположить что-то страшное. Но анализы совсем неплохие. Есть возрастные изменения, но все в пределах нормы…
Когда они вернулись в палату, на столе стоял поднос с ужином, накрытый прозрачной крышкой.
– А я тоже написала стихотворение, пока мы не виделись, – сказала Надя. – Но мое про… Не знаю, про что, скажи ты.
– Читай.
Надя посмотрела на него.
– Как думаешь, о чем оно?
– О том, что мы никогда не расстанемся, – твердо сказал Лялин.
– Думаешь?
– Да. Хорошее стихотворение.
Надя села в кресло и положила голову на спинку.
– Когда я с тобой не разговаривала, заходила в Литинститут. Думала, раз лето, нет никого, а встретила Эмиля Викторовича.
– Борисова? Он же больше не преподает.
– Да, он постарел. Мы встретились в книжной лавке. Я поздоровалась, а он, наверное, принял меня за кого-то другого. Свою студентку, может быть. Мы долго разговаривали. Он сказал, что мне надо прозреть, не бояться и «занозить око» – то есть зацепиться за мужчину. Представляешь, так и сказал! Не отказываться от крыльев. «Я помню все, что ты не позабыл» – помните такое?», – сказал он.
– Это же Передреев.
– Ну да. А потом Борисов сказал: «Цитата классика, а кому и собутыльника», – и тут он мне подмигнул. В общем, о многом говорили. А отгадай загадку: без крыльев, но летит?
– Любовь, – сразу же ответил Лялин.
– Любовь, – повторила Надя.
