Драка слегка отрезвила Обра. Порезать его все-таки порезали. Из щеки сочилась кровь. Он присел неподалеку от тусклого фонаря над дверью какого-то склада, на штабеле свежих громадных бревен, привалился спиной к пахучим надежным стволам и попробовал что-нибудь придумать. Бродить бесцельно по этим переулкам было явной глупостью.
Ничего толкового не придумывалось. Вот если бы она в лесу пропала… А что, город-то ведь почти как лес, весь деревянный. Заранее зная, что говорить с мертвым деревом бесполезно, Хорт закрыл глаза.
– Эй, парень! А ну-ка, давай, шевелись! Шевелись, тебе говорят! Совсем застыл, что ли?
Уши и щеки зверски терли совсем не женские ручки. Большие, как лопата, и грубые, как наждак.
– Да ты весь в крови. Ранен?
– Нет – сказал Обр, размыкая усталые веки, – заснул, должно быть.
– Заснул! Нашел время и место. Вчера таких заснувших пятерых подобрали. Слабый мороз опасней сильного. Незаметно пробирает. А ну, подымайся! Вставай, тебе говорят!
Обр поднял голову. Перед ним снова стояло непонятно что. То ли мужик, то ли баба. Снизу из-под потертого полушубка торчала длинная юбка, сверху – ровная рыжая борода.
– А, – догадался Хорт, – ты поп.
– Поп, – согласился хозяин бороды. Был он длинный, костистый, сильно пожилой, но на вид еще крепкий.
– Из той церкви, что у реки, с самого краю?
– Отец Антоний.
– Антоша, – прошептал совсем запутавшийся Обр, – откуда ты здесь? Ты ж в Малых Солях…
– Для тебя отец Антоний. Имя славное, означает «встречный», «противостоящий», «с пути свернуть не дающий». Настоятель храма Покрова-на-Мологе я. Да ты вставай, а то хуже будет.
– Нюська к тебе побежала? – с проснувшейся надеждой спросил Оберон, поднятый за шкирку и увлекаемый вниз по переулку.
– Нюська? Какая такая Нюська?
– Ну, дурочка. Маленькая такая. Глаза серые.
– A-а, девица Анна.
– Значит, к тебе побежала? – остановился Обр.
– Шевелись, шевелись! Сию прекрасную девицу не видел я с самого воскресенья.
Хорт опустил плечи и покорно побрел, куда его решительно толкали. Какая разница, куда идти!
– Стало быть, ты и есть раб Божий Александр?
– С роду никому рабом не был. И не Александр я вовсе.
Проболталась дурочка. Небось, насказала с три короба. Но злиться на нее сейчас Обр не мог.
– Девица эта все за какого-то Александра молилась. Неразумного и несчастного.
– Не я это.
– Да уж видно, не ты! Ты-то, как я погляжу, счастлив так, что дальше некуда. Чего у тебя стряслось-то? Отчего ночами по улицам бегаешь? Убил, что ли, кого?
– Нет! – рявкнул Хорт. – А лучше б убил. Все-таки легче. Нюська пропала!
– Что значит пропала?
– Из дому ушла. Поругались мы. Я недели три не был. Приезжаю, а тут…
– И теперь, значит, ищешь.
– Ищу.
– Где?
– Не знаю. Везде.
– Угу. Ну, пойдем, свободный человек без имени. Сведу тебя в одно место, где поискать стоит.
Не так уж далеко и ушли. У отца Антония был свой фонарик, хилый огонек, плясавший за закопченными стеклами. А Хорту темнота никогда не мешала. Переулок, хитро извернувшись, привел к очередному длинному забору. Пошли вдоль него. Забор оказался не очень плотным. Местами завалился, встал широким веером. Сквозь дыры и щели проглядывало белое поле с редкими кустами и деревьями. Из поля там и сям торчали какие-то палки. Наконец из темноты выступил большой дом сложных очертаний. Только когда подошли поближе, Обр понял: церковь. Деревянная, куда меньше той, что на берегу.
Однако поп в церковь не пошел, а повел парня через дорогу, к низкой, приземистой, но тоже большой избе. Над крыльцом в три кривые ступеньки горел окруженный туманным ореолом фонарь. Вид у всего этого был такой же подозрительный, как у любого здешнего притона. Прежде чем войти, Обр приготовился, нащупал нож. Лицо сделал соответствующее. Мол, сколько вас тут на фунт сушеных идет.
А никакого притона внутри и не оказалось.
Сразу пахнуло не пивом и перегаром, а мятой, ромашкой, щелоком, кислым, но жилым духом. В широкой горнице копошились две бабы. Впрочем, нет. Одна баба, а другая все-таки дама. Баба стирала, развешивала у печи какие-то белые тряпки, а дама, стоя у стола, макала губку в глиняную миску, смывала с лица сидевшего на лавке мужика кровь и грязь. Лицо было разбито до мяса, нижняя губа вывернута, левый глаз заплыл громадным кровоподтеком. Другой мужик, такой же грязный и оборванный, притулился рядом, нянчил левую руку со скверной гноящейся язвой.
– Посиди-ка тут, – сказал отец Антоний, толкнув Обра на лавку, – а я пойду, в женском покое погляжу. Самому тебе лучше туда не соваться, а то бабы, как глянут на тебя, свободного и счастливого, со страху до срока рожать начнут.
Сказал и исчез за занавеской.
– Чего тут? – осторожно спросил растерявшийся Хорт.
Тетки оторвались от работы, взглянули с удивлением.
– Больница на Рассолохе, – поведал мужик с больной рукой. – Неужто не слыхал? Приезжий, должно быть. Че, порезали тебя? Присаживайся. Третьим будешь.
– Ищешь кого? – спросила тетка с губкой. Голос у нее был ровный, взгляд спокойный, усталый, и Обр снова решился на откровенность.
– Девочка пропала.
– Давно?
– Третий день. Больная, в жару ушла из дому.
