– Но ты ведь сам согласился на эти условия, когда увидел какие возможности тебе будут предоставлены! Так что и Аики, и Паоро честны по отношению к тебе…
– Да я разве спорю?.. Но ты же ученый, ты же понимаешь, что мои открытия – это гарантированная Нобелевская премия. Когда, через сколько лет я ее наконец-то получу?
– Егор, я все понимаю. И сочувствую тебе! Но помочь – таким образом, как ты просишь – не могу.
– Я же не прошу тебя превращать воду в вино или камни в золото! Я не прошу тебя создать суперкомпьютер с искусственным интеллектом в одном кристалле, о котором мечтают Паоро и Аики. Я это сделаю сам. Все, о чем я прошу – это изменить траекторию всего одной-единственной альфа-частицы. Одной! На долю миллиметра. Чтобы я мог зафиксировать отклонение и измерить параметры излучаемой тобой ультрагравитационной волны. Как это может повлиять на Вселенную?
– Не знаю как, и не знаю где. Я только знаю, что кармические законы неумолимы.
– Это слова, Эрнесто! Слова!!!
– Думай, как тебе угодно.
– Извини, но я начинаю подозревать, что все эти легенды про силу Творцов – какая-то хитрая мистификация. Я не сомневаюсь, что ты и сам в нее веришь… Но дела это не меняет. Я понял, что ты просто не можешь ничего сделать, – попробовал схитрить Егор.
– Я читал «Кота в сапогах», меня этим не купишь. Прекрати. Давай-ка выпьем по стаканчику.
– Я утру тебе нос!
– Буду только рад!
После того, как Эрнесто Рохо – друг называется! – категорически, раз и навсегда, отказался участвовать в эксперименте по управлению материей и впредь даже обсуждать эту тему, Егору очень захотелось, как он выразился, утереть старику нос. Да и не только старику Рохо! Королю, доброму, но слабому человеку, который никак не мог осознать огромной значимости его научных открытий. Принцессе Аики, которая настояла на полной секретности исследований до тех пор, пока не будут получены практические результаты, и тем самым лишила его – пусть и на время – научной славы и верной Нобелевской премии. Принцу Паоро, который считает себя умнее всех и уже достал всех со своим таинственным другом-индейцем, который, видите ли, жить не может без умного камня. Ясону Романопуло, который постоянно изводит его, романтика и поэта от науки, параноидальными режимными требованиями. Он захотел утереть нос всем!
Не нужен ему Рохо! Он сам поймет законы взаимодействия материи и открытых им же ультрагравитационных волн! Он научится двигать горы… или атомы, что с точки зрения физики – одно и то же. В один прекрасный день он соберет всех в своей лаборатории и покажет! Он будет скромно стоять возле установки, заложив руки за спину и покачиваясь с пятки на носок. Поза будет именно такой. И тогда все оценят, все пожалеют, что…
– Комбинация три тысячи сто двадцать восемь, – произнес скучающий голос лаборанта. – Излучатель: частота плюс три десятые процента, интенсивность один и один, угол тридцать пять. Внимание! – было слышно, как он затянулся и выдохнул дым. – Замер.
– Все детекторы – ноль.
– Комбинация три тысячи сто двадцать девять. Излучатель…
В затеянном Егором эксперименте поток альфа-частиц облучался ультрагравитационной волной, полученной с помощью недавно построенного им излучателя. Изменяя параметры волны и положение излучателя, он надеялся найти такую комбинацию, которая бы вызвала отклонение хотя бы одной альфа-частицы от нормальной траектории.
Вот уже почти полгода Егор практически не выходил из лаборатории, часто ночуя здесь же на надувном диване, хотя никакой необходимости в его присутствии не было – изменение параметров излучателя происходило автоматически. И все же, по многу раз в день, при слове «Внимание!», Егор замирал на мгновение. «Все детекторы – ноль». Очередной ноль…
Сотрудники лаборатории, давно понявшие, что эксперимент стал а). безнадежен и б). бесконечен, потихоньку начали заниматься своими делами. Они сочувствовали Егору, но помочь ничем не могли. В их тоне при разговоре с Егором все чаще стали появляться неестественные радостно-оптимистические нотки, слова подбирались простые, выговаривались громко, с отчетливой артикуляцией – так разговаривают с детьми, иностранцами и идиотами. Все чаще они стали говорить между собой о смене работы.
Да, как это случалось с ним и прежде, Егор Солнцев залип. Это был уже не научный азарт, а какая-то внезапная, совершенно непропорциональная амбиция, выползшая из болотца детских обид сквозь тину недополученной в детстве любви. Егор не поделился ни с кем, даже с Лис, этой своей мечтой, надеясь устроить для всех гран-сюрприз. И ни он, ни окружающие его близкие люди не заметили момента, когда мечта превратилась в идею-фикс.
