Серьёзный подход, сразу видно — дочь князя. Я подошёл к пленнику и взял его за подбородок, чтобы обеспечить тактильный контакт. Выглядело нелепо и пафосно, но необходимо было разыграть представление, чтобы ни он, ни Ясна ничего не заподозрили.
— Зачем вы вели нас в рощу? — задал я первый вопрос, хотя ответ на него знал.
— Мы должны были убить тебя, — честно ответил огневик.
— Меня? — уточнил я. — Или нас.
— Только тебя.
И снова не соврал. Выходит, я ошибся, и подробный ответ оказался для меня довольно неожиданным.
— А мальчик? — спросил я. — Что вы должны были сделать с ним?
— Этого я не могу сказать, — ответил огневик.
— Если хочешь жить, то придётся напрячься и смочь, — сказал я, а Ясна подняла лук, вложила в него стрелу и демонстративно натянула тетиву.
— Нет, не могу.
— Можешь. Потому что у тебя нет выбора. Точнее, есть, но он невелик: ты можешь рассказать обо всём по доброй воле или после пыток. Но так или иначе информацию мы из тебя выбьем. Выбирай как.
Я не представлял, как пытать пленника, да и не хотел этого делать, если честно, поэтому оставалось надеяться, что он поверит в перспективу пыток, и она его не обрадует. И он поверил.
— Мы должны были дойти с мальчишкой до путевого стана, там взять повозку и отвести его в Браноборск, а там передать в Дом братства, — произнёс огневик спустя некоторое время.
— Зачем? — спросил я.
— Не знаю, — ответил пленник. — Я просто получил приказ и выполнял его.
— Ты понимаешь, что в нас нет скверны, что нас оболгали и мы ни в чём не виноваты?
— Я выполнял приказ.
Огневик не пытался оправдаться, он просто объяснял. Смотрел спокойно, без страха. Он был частью системы и просто выполнял приказ вышестоящего. У него не было права этот приказ обсуждать или отказаться от его выполнения. Сказали убить — иди и убивай. Для этого мира такое было нормой, тут было глупо предъявлять какие-то претензии.
— Есть ещё что-то важное, что ты мог бы нам сообщить? — спросил я.
— Нет, — ответил бордовый плащ. — Больше мне вам сообщить нечего.
Не соврал. Я отпустил подбородок пленника, встал и призадумался. Надо было теперь решать, что с ним делать: убивать безоружного — перебор; отпустить — опасно; связать и бросить в роще — то же самое, что и убить. Ночью с почти стопроцентной вероятностью придут звери и сожрут беднягу.
Однако принять решение я не успел — Ясна выпустила стрелу. Я даже и не понял сразу, в чём дело, смотрел в это время в сторону. Поэтому сначала услышал звук вибрации тетивы и, лишь бросив взгляд на огневика и увидев торчащую у него из груди стрелу, осознал, что произошло. Девчонка попала бедняга прямо в сердце, он завалился набок, не издав ни звука.
— Он же сказал, что ему больше нечего нам сообщить, — совершенно спокойно заявила Ясна, реагируя на мой недоумённый взгляд.
И что я мог её на это сказать? Дитя своего времени и мира — она поступила так, как на её месте поступили бы сто из ста местных жителей независимо от пола, возраста и социального статуса. Ну а если не сто, то девяносто девять точно. Оставалось лишь вздохнуть и развести руками.
А Ясна тем временем подошла ко мне и снова меня обняла. Прижалась к моей груди так крепко, что я почувствовал, как бьётся её сердце.
— Не оставляй меня больше, Владимир, — произнесла она негромко. — Я так за тебя переживала.
Вот это поворот. А не влюбилась ли девчонка в меня? Вот этого мне только не хватало.
— Вообще-то, я веду тебя к дяде, чтобы там оставить, — напомнил я.
— У дяди можно. Как позавчера не оставляй.
— Ну а что я должен был сделать, когда узнал, что в горящем доме остался ребёнок? Сказать «мне очень жаль» и пойти дальше?
Ясна вздохнула, хотела что-то сказать, но не успела — её внимание отвлёк подошедший к нам Добран. Крепинская княгиня разжала объятия, отпустив меня, и обратилась к мальчишке:
— Из-за тебя нам пришлось убить трёх огневиков.
Пацан опустил глаза.
— Нам пришлось их убить, потому что они хотели убить нас, — сказал я. — Не стоит ставить это в вину Добрану.
— Я не ставлю, — ответила Ясна. — Что сделали, того не вернуть. Я просто хочу, чтобы он понимал, на что нам пришлось пойти ради него.
— Я всё понимаю, — пробормотал растерянный и расстроенный мальчишка.
— Всё! — сказал я. — Закрыли эту тему! Лучше скажи, Добран, ты знал, что тебя не собирались убивать?
Тот кивнул.
— А почему мне не сказал?
Пацан пожал плечами, и его глаза заблестели. Продолжать в том же духе явно не стоило.
— Ты хотя бы знаешь, зачем ты был так нужен огневикам? — перевёл я разговор на другую тему.
— Я же рыжий, — ответил Добран.
— Это что-то иносказательное? — уточнил я. — Ты, вообще-то, довольно чернявый.
— Рыжий. Меня красят. С самого детства.
Сказав это, мальчишка показал мне голову, раздвинув шевелюру так, чтобы я мог видеть цвет волос у корней. И он действительно был огненно-рыжим.
— На днях собирались снова красить, — добавил Добран.
— Но зачем? — удивился я.
— Ты как вчера родился, Владимир, — сказала Ясна.
— Вообще-то, мне память отшибло после отравления, если ты забыла, — напомнил я.
