– Ясно, – рассеянно откликается Николь, оглядываясь по сторонам: не забыла ли чего. Она уже вывела из гаража машину. И зря поспешила, между прочим, сейчас тачка так нагреется, что в нее не сядешь! – Тут приходила Клоди, предупредила, что до завтра уезжает в Дижон, так что если тебе понадобится позвонить, то только завтра. Но, думаю, мы переживем?
– Конечно. А она ничего не говорила про эту, как ее там, вдову скульптора?
Я отлично помню имя Жани, но нарочно называю ее «вдова скульптора» – из вредности!
– Говорила, что у нее все в порядке. Филипп крепко спал всю ночь, но Жани все равно утром вызвала врача. Приехали, оставили лекарства, похвалили твой чепчик, но сказали, что на ребенка очень плохо действует жара. Посоветовали перебраться куда-нибудь, где прохладней, потому что каникюль будет только усиливаться. Жани решила нынче же уехать к каким-то знакомым в Нант – там близко море, наверное, прохладней все же.
– А, ну отлично!
– Слушай, Валентин, я поеду, хорошо? – озабоченно говорит Николь. – За Шанталь беспокоюсь, да и в фирме дел полно.
– Ну конечно, езжай, – храбрюсь я. – День просижу в доме, отдохну, вечером погуляю, а завтра опять побегаю.
– Имей в виду, в половине двенадцатого приезжает булочник. Он сигналит, когда въезжает в Мулен, ты его не пропустишь.
– Договорились. Ну все, двигай, тебе пора!
Выхожу на террасу проводить Николь и только сейчас обращаю внимание, что вся она поросла сухой травой. Камни потрескались, ступени покосились, в трещинах наросло… чего только не наросло, даже куст мальв вымахал. И все это сухое, неприглядное.
Вот чем я займусь сегодня. Общественно полезным трудом! Надо же как-то отблагодарить этот приютивший меня дом!
Я машу вслед удаляющейся машине Николь, навещаю Тедди, который пляшет-скачет вдоль забора без всякой привязи, немножечко «лижусь» с ним, а потом с удовольствием прогуливаюсь по пустынным улицам Мулена. Вот отсюда вчера выскочил шалый Доминик в камуфле. Вот здесь живет художник. Я бы с удовольствием рассмотрела скульптуры Гийома, но, пока там торчит неприветливая русофобка Жани, это невозможно. Ничего, она завтра уедет, тут-то я и наведаюсь в ее сад…
Поворачиваю к дому, и вдруг красное свечение бьет меня по глазам. Что такое?
А, понятно: на холме на окраине Мулена стоит под платаном красная машина. Холм расположен так, что его видно со всех концов деревни, да и сама деревня оттуда как на ладони.
А ведь это та самая машина, которая обогнала меня сегодня на шоссе. И, кажется, та самая, которую я видела в Фосе.
Несмотря на жару, мне вдруг становится холодно. А вдруг…
Нет, этого не может быть. Никакими силами, никто не может разузнать, где я нахожусь! Единственный человек, через которого ко мне может дотянуться убийца, – Максвелл, а он убежден, что я еще позавчера отчалила в Россию.
Это во-первых. А во-вторых, водитель «Рено» мог пристукнуть меня на пустынном шоссе без всяких хлопот, а не торчать тут напоказ всей деревне.
Доводы разумные. И все же настроение у меня малость подпорчено. Поскольку еда – лучшее успокаивающее средство, я должным образом наедаюсь, потом долго сижу в ванне, смывая пот и паутину, которую нацепляла на себя сегодня в лесу. Царапины, когда кровь отмыта, кажутся не столь устрашающими.
Приведя себя в порядок, собираюсь исполнить слово и почистить крыльцо. Но на улице уже не жара, а просто пекло какое-то… Даже сахарная пудра и глазурь растаяли на булочках, которые в половине двенадцатого привез на своем фургончике плечистый артизан-буланжье (булочник, стало быть, он сам же и печет свой товар). И все равно, печево его обалденно вкусное!
Думаю, надо выходить к этому артизану хотя бы через день, а не ежедневно. И бегать в два раза дольше. Иначе через неделю я не влезу в фасонные бермуды из «Буртона» цвета той самой kaki!
Короче, каникюль в разгаре, на дворе невыносимо. Работать на террасе, залитой солнцем, невозможно. Если я сяду перед телевизором, то немедленно усну, как пенсионерка, в кресле. А не совершить ли мне экскурсию по дому?
Комнаты я еще вчера осмотрела во время уборки. Правда, на чердаке не была. Но стоило только открыть дверь туда, как я позорно сбегаю: там парная баня, духота безумная. Та-ак, осматривать его можно только ночью или в дождливую погоду, понятно. Что-то Николь говорила про погреб… Но сначала загляну-ка я в сарай, благо, все ключи висят на кухне с аккуратненькими бирочками: «Cuisine», «Garage», «Hangar», «Bыcher», «Cave» [38] и т.д.
Сарай неслабый. Натуральный ангар, а не сарай! Главное его украшение – та самая карета, о которой говорила Николь. Строго говоря, это скелет кареты: железные перекладины, прутья, оси, колеса. Видимо, она была в старые времена покрыта кожей, а может, и шелком. Да-да, я читала: были шелковые кареты, кажется, именно в такой убили Генриха IV. Равальяк пырнул его ножом, пропоров стенку кареты, в которой Анрио следовал к очередной даме сердца.
