– Бесплатно! Провались они со своим «бесплатно»! Хлеб бесплатно, да его нет. Почта бесплатно, да ее нет. Пятачок-то на трамвай у каждого раньше был.
– Что было раньше, забыть пора. Обратите внимание, что в трамвае прекратились карманные кражи.
– А что воровать? Кому эти советские бумажки нужны?
– Да и зачем заниматься карманными кражами, когда ворам государственные должности дали?
– По карточкам вместо хлеба выдали по коробке детской присыпки, а у меня уже младший внук в солдатах!
– А нам – повидло дали.
– Что? Какая повидла?
– Повидло. Неужто не слыхали? Нечто среднее между вареньем и колесной мазью, изобретение комиссаров. Не повидло, а подлость одна. У меня от него в кишках вроде как землетрясение делается.
– Академик Шахматов умер, надорвавшись, когда таскал дрова на шестой этаж. Повезли хоронить, а лошадь на углу Садовой и Невского издохла. Дальше «на людях» повезли. «На людях» небось надежней!
– Нынче дали почитать стенограмму речи Коллонтай к матросам. Память у меня хорошая. Вот, слушайте, что она говорила: «До сих пор институты не давали вам ни жен, ни любовниц. А мы дадим вам и жен, и любовниц!»
– Кто про что, а курица про просо! Коллонтай – она ведь б… большевичка!
– Нет, нет, вы мне объясните толком, как сие разуметь надо? Получит ли каждый матрос жену плюс любовницу, или один то, а другой – другое?
– Да вот так, спрашивать будут: «Вам кого, жену или любовницу?» – «Мне жену, ведь дело такое, без жены не обойдешься!» – «А вам, товарищ?» – «Мне любовницу, на кой черт мне жена?»
– Нет, я вам вот что скажу, гос… то есть граждане. Давали спектакль «Живой труп». Так наибольший успех выпал не на долю знаменитого артиста Самойлова, не на долю цыганского хора, а на долю того статиста, который в последнем действии изображал городового. При его появлении публика привстала и бешено зааплодировала!
– Бросьте-ка…
– Бросьте-ка, говорите? Не верите? Это еще что! А вот я сам видел: стоит на углу улицы милиционер, бегут мальчишки беспризорные. Набежали на него, уронили, дальше помчались. Он вскочил, весь грязный, да как завопит: «Городовой!»
…Отчетливо помню, как жадно я прислушивалась ко всем этим репликам, которые раньше пропускала мимо ушей. Я ехала в Предварилку. Чаще я ходила туда пешком, как это ни далеко, а тут нарочно полезла в безумный трамвай, чтобы отвлечься от страшных мыслей. Я ехала не в пятницу, когда обычно возила передачи для Кости, а в среду. Позади были бессонная ночь, проведенная в больнице, кошмар убийства соседей с первого этажа. Мне не хотелось думать о том, что будет в Предварилке, как я стану вести себя. Не хотелось вспоминать оставленный в моей квартире разгром. Но как ни полз набитый людьми вагон, а все же мы достигли места, и мне не пришлось тратить особенных усилий, пробиваясь к выходу: очень многие пассажиры направлялись именно сюда, к Предварилке.
Да, я помню тот день до мельчайших подробностей…
Вхожу в знакомое помещение, прячась за спинами двух дородных баб, озираюсь и сразу перевожу дух: Ивана Фролова нет. Почему я решила, что он станет меня сегодня здесь подстерегать? Пуганая ворона куста боится.
Осматриваюсь. «Душки-матроса» тоже не видно. Как пробиться к нему на прием? Здесь он или вовсе отсутствует? Не узнать ли у барышни в окошке? Кстати, там сидит та самая блондинка, которая в прошлую пятницу чирикала с ним насчет коньячку и картишек. Пожалуй, правда, спрошу-ка у нее, нельзя ли повидать начальника.
Становлюсь в очередь к окошку. Очередь длинная, длинней, чем по пятницам. А, понятно, вот в чем дело: по пятницам вывешивают на стенах списки заключенных, теперь же списков нет, поэтому о судьбах своих близких узнают в окошечке. Спросил – получил ответ. Никто ни на кого не обращает внимания.
Считаю минуты, все еще опасливо озираясь по сторонам и придумывая, как обратиться к барышне. Однако соображаю плохо: здесь душно, жарко, меня снова начинает клонить в сон. И остро, жадно хочется есть. Хотя бы сырого, унизительного, остистого хлеба. Хотя бы той самой «повидлы», от которой в кишках землетрясение. А еще лучше – хлеба с «повидлой» и тем маслом, о котором вчера рассказывал доктор Кравецкий. Пусть даже с печатью и надписями про сифилис.
Стою, качаясь от головокружения и слабости, в полуобморочном состоянии, почти не осознавая, как движется очередь. И вдруг оказываюсь вплотную прижата к окошечку.
– Ну, говорите! Вам чего?
От растерянности молчу.
– Как фамилия? – спрашивает барышня, глядя на меня брезгливо.
– Лазарева, – брякаю я. – То есть Лазарев. Константин Сергеевич.
Она быстро шевелит наманикюренными пальчиками, перебирая карточки.
– Нету такого, отойдите.
Сейчас-то я отчетливо знаю, что, кабы отошла, вся моя жизнь сложилась бы иначе. Или меня вовсе не было бы в живых! Однако я не отошла, а машинально проговорила:
– Как же нету, он в восемнадцатой камере сидит.
– Как в восемнадцатой? – удивляется барышня. – Он политический?
– Ну да.
– Чего пришли? Сегодня не ваш день. А впрочем, коли пришли, так уж и быть, посмотрю, – милостиво соглашается она. – Константин Сергеевич, говорите? Вот, возьмите!
