– В кабинете Сезара, где лежало тело, господин Дионне и господин Жоли закончили расспрашивать Анриетту Делиль и мсье Трипа, который играет во всем этом деле крайне незначительную роль. Трип проходил мимо двери дома № 53, разглядывая ущерб, причиненный адской машиной, и ужасные пятна крови, так и не смытые еще с мостовой бульвара. Он услышал крики о помощи. Это было все, что он знал. Во всем прочем он мог лишь подтвердить слова Анриетты Делиль. Последняя поведала, что утром, позавтракав со своим опекуном (я вам напомню, что в ту эпоху буржуа завтракали в десять часов, а обедали не позднее шести вечера)[90], она ушла с двумя подружками посмотреть парад Национальной гвардии на Елисейских Полях, у Каре-Мариньи. То действительно было весьма внушительное мероприятие. В рамках празднования пятой годовщины Трех славных дней[91] и установления Июльской монархии Луи-Филипп распорядился провести большой смотр войск. Те растянулись по обе стороны от дороги, от Каре-Мариньи до Бастилии, проходя через площадь Согласия, улицу Руаяль и бульвары. Но кавалерия и артиллерия были сосредоточены на Елисейских Полях, где деревья к тому же создавали более приятное обрамление, нежели старые дома бульвара Тампль; вот почему Анриетта Делиль, уступив любви к шпорам и природе, отправилась к Каре-Мариньи. Она сказала, что опекун отпустил ее до вечера, то есть до пяти часов. Однако же она вернулась еще раньше – по причине покушения. Она бы и вовсе возвратилась сразу же после того, как о нем услышала, если бы знала точное место катастрофы, но в ошеломленном Париже слухи располагали дом Фиески гораздо ближе к площади Шатод’О, чем тот в действительности от нее находился; поговаривали, что этот дом соседствует с театром Амбигю-Комик. И, уверенная в том, что Сезар не подвергся никакой опасности и ей не о чем беспокоиться, Анриетта с подружками после парада продолжала прогуливаться по Елисейским Полям. Тем не менее всеобщая подавленность мало-помалу передалась и ей, поэтому, так и не воспользовавшись в полной мере предоставленной ей свободой, она вернулась домой в районе четырех часов. Быть может, действительно «некое смутное предчувствие закралось ей в душу», как сказано в протоколе допроса, из которого мы обо всем этом и знаем. Спрошенная позднее о состоянии квартиры на момент ее ухода, Анриетта Делиль заявила, что дверь, ведущая на лестничную площадку, была закрыта, как и та, через которую сообщаются прихожая и кабинет. Дверь гостиной была открыта – по крайней мере та, что ведет в кабинет, так как все остальные выходы из гостиной были закрыты. Она ничего не сказала ни про птиц, ни про обезьян, что наводит на мысль о царившем в этом странном зверинце порядке, но мы можем предположить, что от оглушительного грохота адской машины и одновременного выстрела уже в самой квартире Питт, Кобург и их собратья должны были прийти в немалое смятение.
По всей видимости, пистолетный выстрел в самом деле «растворился» во всем этом грохоте, – убежденно продолжал Шарль Кристиани, – так как никто его, этот выстрел, не слышал через открытое окно на бульваре, который был полон солдат и простых парижан в тот час, когда – как мы вынуждены безоговорочно это признать – из пистолета и было совершено подлое убийство. Словом, мне представляется абсолютно нормальным, что господа Жоли и Дионне не допустили даже мысли о том, что некий выстрел мог произойти помимо взрыва адской машины, взрыва, который к тому же выдался не менее продолжительным, чем залп целого кавалерийского взвода, разбившийся на череду раскатистых детонаций длительностью более секунды каждая. Правда, на следующий день им пришлось изменить свою точку зрения: сразу же после аутопсии свое слово сказали судмедэксперты.
– Прости, что перебиваю, – произнесла внимательно слушавшая небольшую лекцию брата Коломба. – Но почему окно не могло быть закрыто в момент убийства, а потом открыто убийцей?
– Это весьма сомнительно – прежде всего потому, что Сезар должен был его открыть в столь ясную погоду, в столь восхитительный июльский день, чтобы лучше видеть парад. Об этом свидетельствует то, что он установил на подоконнике телескоп, видимо желая во всех деталях рассмотреть короля, маршалов и знаменитого малыша Тьера[92], – телескоп, который находился в указанном мною месте, между створками окна, согласно акварели Лами. И потом, зачем бы убийца стал открывать это окно? Зачем бы ему понадобилось устанавливать на подоконнике эту трубу? Эта тщательная мизансцена могла бы, на мой взгляд, преследовать лишь одну цель: заставить всех поверить в то, что Сезар был убит адской машиной, пуля которой, будь окно закрыто, проделала бы в стекле дыру. Но тогда бы…
– Тогда бы, – закончил за него Бертран, – убийца, вне всякого сомнения, завершил свою мизансцену…
– Естественно! – произнес Шарль. – Именно это я и собирался сказать!
– И каким же образом? – поинтересовалась Коломба.
