Этот рапорт, – продолжал Шарль, – произвел глубокое впечатление на господина Дюре д’Аршиака. Перед тем как пригласить в свой кабинет Фабиуса Ортофьери, он усадил рядом с собой в качестве секретаря полицейского Жана Карту́, чтобы тот смог как следует разглядеть явившегося на допрос. Когда последний удалился, Карту́ заявил, что он и есть человек с бульвара: он узнаёт его смуглое лицо, темные бакенбарды, Июльский крест[93], выправку и походку. На следующий день Фабиус был заключен под стражу. Он все отрицал, утверждая, что никогда не желал Сезару смерти и к тому же наблюдал парад на площади Бастилии. Но никто там его не видел. Никакого алиби он представить не смог. Показания ажана полиции свидетельствовали о его безусловной виновности. Словом, обстоятельства были таковы, что наши предки даже не сомневались: Сезара убил именно Фабиус Ортофьери. В рамках уголовного процесса ими был предъявлен гражданский иск, и можете быть уверены: суд присяжных приговорил бы обвиняемого к смертной казни, не избавь его от этого позора преждевременная кончина.
– Короче говоря, – подвел итог Бертран Валуа, – все обвинение основывалось на словах этого флика.
– И на том факте, что, помимо Фабиуса, у Сезара не было другого известного врага.
– Не настолько же они друг друга ненавидели, чтобы один из них мог решиться из-за этого на убийство!
– Действительно, те документы, которыми мы располагаем, никоим образом на это не указывают. Но меня с тех самых пор, как я обнаружил эту пластину люминита, закрепленную Сезаром на стене его рабочего кабинета, беспокоит другое…
– И что же?
– Уже сам тот факт, что он повесил ее там и часто снимал, чтобы посмотреть, что происходит в кабинете в его отсутствие. Зачем ему понадобилось вешать на стену этого не вызывающего подозрений шпиона? Разве что он чего-то – уж и не знаю чего – боялся… Первое, что приходит в голову: он опасался неких незаконных визитов…
– В те времена существовало множество тайных обществ. Не думаешь ли ты, что он состоял в одном из них?
– Нет, не думаю. Конечно же, он не являлся сторонником монархии – ни конституционной, ни какой-либо еще. Но, судя по его «Воспоминаниям», он довольно терпимо относился к Луи-Филиппу, который, в свою очередь, отнюдь не питал ненависти к памяти Наполеона, чей прах он даже распорядился потом перевезти в Париж. 1835 год – это то время, когда бонапартисты вели себя на удивление спокойно. Вслед за императором они потеряли еще и герцога Рейхштадтского; едва ли тогда уже могла идти речь и о принце Луи-Наполеоне, будущем Наполеоне III, который заставит всерьез говорить о себе лишь в 1836 году в Страсбурге. Поэтому я убежден, что Сезар не находился на подозрении у правительства «короля-гражданина»[94], как убежден и в том, что его «опала», скорее всего, являлась результатом бездеятельности самого Сезара. Я думаю, быть или не быть при дворе – зависело исключительно от него самого. Человек, который не нравился Бурбонам, мог легко понравиться тому, кто их изгнал. По сути, это Сезар не желал ни о чем просить, а не Луи-Филипп пренебрегал его услугами.
– Меня же, – сказала Коломба, – смущает одновременность покушения Фиески и убийства Сезара. Как-то не верится, что виной тому – один лишь только случай. Фиески, Ортофьери, Кристиани: все трое – корсиканцы. Быть может, именно из этого и нужно исходить?
– Хочу тебе заметить, – сказал Шарль, – что корсиканское происхождение Фиески не имеет никакого, абсолютно никакого отношения к его преступлению. Он тоже, черт возьми, любил Наполеона, в армии которого служил в русской кампании; но повторюсь: бонапартизм в 1835 году, пусть и временно, не имел цели; Фиески стал инструментом тайных обществ, ополчившихся против Луи-Филиппа за то, что тот обратил в свою пользу Июльскую революцию 1830 года, призванную установить республику. Но едва ли Фиески понимал, ради чего он совершает свое злодеяние. Убийца в душе, он подчинялся коварным хозяевам, даже толком не зная их всех, и одним залпом истребил целую толпу ни в чем не повинных людей не столько ради высокой цели, сколько из тщеславия, не столько в силу убеждений, сколько в силу беспощадной жестокости и социальной злобы.
– Господин историк, – промолвил Бертран, – не кажется ли тебе, что мы несколько отдаляемся…
– Нет, – улыбнулся Шарль. – Все это взаимосвязано – есть у меня, как и у Коломбы, такое предчувствие. Если же я ошибаюсь – ничего страшного; небольшой экскурс в историю не повредит.
Ни один из них во время этого разговора не отвел взгляда от пластины люминита, на которой столь чудесным образом они собственными глазами видели обрамление тех событий прошлого, о которых только что говорили. Анриетта Делиль уже удалилась. Сезар Кристиани курил свою глиняную трубку, сидя у круглого столика и читая «Монитёр». За стеклами окна, в нижней его части, можно было разглядеть так называемый дом Фиески или, скорее, дом, которому еще предстояло стать так называемым домом Фиески.
