– «Андромеду»! «Андромеду»! Баччо!
Тысячи криков слились в свистящий шквал. Опасная буря требовала статую и ваятеля.
Баччо пошатнулся… На него наконец начало нисходить озарение… Мало-помалу одна за другой устанавливались связи… «Андромеда», портрет, изображение Кьярины… и… исчезновение все той же Кьярины… и… и… боже, колдуны!.. Он уже представлял себе, хотя пока еще и смутно, эту перевернутую гнусную практику, КОЛДОВСТВО НАОБОРОТ! Ах!.. В этот момент он сделался похожим на привидение, а его вопли зазвучали столь мрачно:
– Где ты, Кьярина? Душа моя! Любовь моя! Ответь мне! Кьярина! Кьярина! Держись! Я здесь, я иду к тебе!..
Никто не осмелился задержать его, уносящегося прочь.
Он распахнул парадную дверь дворца и увидел перед собой всю Феррару, бушующий океан людских голов и факелы, пламенеющие над этим океаном.
Его встретила овация:
– А-а-а!.. Статую! Статую! «Андромеду»!
Но первые ряды умолкли при виде Баччо, который был уже вовсе не Баччо.
Его безумные глаза прощупывали живое пространство, проклятую ночь.
– Позвольте мне пройти! – умолял он.
– Статую!
– Нет больше статуи! Нет ее больше!.. Я ищу монну Кьярину!.. Ее сейчас истязают!.. Кьярина!.. – завопил он во весь голос.
При виде его слез люди в ужасе и жалости начали расступаться. Он выбежал на соседнюю улицу, и вскоре его хриплые крики затихли вдали.
Кто-то уже сменил его на ступенях крыльца – силуэт молодой и мужественный, руки сложены рупором:
– Граждане Феррары! Вас пытаются обмануть! «Андромеды» Баччо делла Такка никогда и не было! Настоящее чудо света – я клянусь в этом перед лицом Бога – это статуя моего учителя, «Андромеда» Чезаре Бордоне!..
То был Фелипе Вестри, решивший не упускать представившийся ему возможности.
Резкий, гнусавый звук оборвал его выступление. Во дворце кто-то трубил в рог. Условленный сигнал! Сбиры, смешавшиеся с горожанами, повыхватывали кинжалы и шпаги.
Появился ночной патруль, и аркебузиры начали разгонять толпу. Благодаря воцарившейся жуткой сутолоке неизвестным в масках удалось улизнуть из дворца под вооруженным эскортом. Едва они испарились, снова установились порядок и спокойствие.
– Вас обманывали! – выкрикнул уже с другой стороны упрямый оратор. – Пойдемте смотреть статую Чезаре Бордоне, шедевр из шедевров!
Его поддержали разрозненные голоса:
– Так и есть!
– Он прав!
– Да здравствует Чезаре Бордоне!
То были ученики и друзья Чезаре.
Фелипе Вестри оттеснили под портик соседнего дома.
Он заметил в тени белое пятно… бледное лицо… Он приблизился…
– Постойте! – закричал он, вытаскивая человека к толпе. – Вот он! Да здравствует Чезаре Бордоне из Комаккьо! Да здравствует Комаккьо!
Люди, простые люди явились на площадь, чтобы устроить овацию – бурную овацию самим себе в лице одного из представителей городской элиты. После того разочарования, в которое поверг их Баччо, они терзались насущной необходимостью реванша. Гений Чезаре спасал их гордость. В едином и зычном порыве вдохновения тысячи криков приветствовали скульптора по имени его родного городка – Комаккьо. Многие тут же предложили: «Пойдемте к статуе! – К нему! – К Бордоне! – Вперед!» И толпа хлынула в направлении жилища героя.
Он почувствовал, что нужно идти, вести за собой эту людскую массу, поэтому зашагал вперед в зыбкой красноте факелов. И, словно бурная река, подчиняющаяся указаниям волшебника, его восторженная родина двинулась следом.
Он позволил этому потоку подхватить его и унести вдаль.
Окруженный учениками, каждый из которых желал притянуть его к себе и обнять, он шел словно пьяный, пытающийся собраться с силами. Арривабене поддержал его, покачнувшегося, Фелипе взял под руку:
– Так вы тоже были там, мой бедный учитель? Тоже пришли, чтобы присутствовать при короновании Баччо?
Чезаре Бордоне зашевелил губами, но вымолвить ничего не смог.
Они находились в самом сердце толпы, где каждую секунду каждый натыкался на каждого. Особенно в этом усердствовали женщины, желавшие взглянуть на бессмертное лицо с орлиным профилем.
– Как он бледен! – звучали голоса.
– Это все радость,
– Он давно ее заслужил!
– Ах! Сумасшедший! Он еще и где-то подраться успел: вы только взгляните на его щеку!
– Ей-богу, а ведь правда! Никудышный бабник, но прекрасный скульптор! Кто-то оцарапал его в стычке…
Щеку его действительно рассекали четыре
