– Кто знает? – задумчиво произносит господин Летелье. – Вы наделены качествами, столь необходимыми ученому… необычной проницательностью… своего рода прозорливостью… которая поможет достичь желанных целей. Марии-Терезе это известно. Я знаю, что она ценит вас в той мере, в какой вы того заслуживаете…
– Но есть еще ваша семья, господин Летелье!
– Это правда, но Мария-Тереза свободна выбирать…
– Увы!
– Ну что вы, полноте, полноте! Не сто́ит печалиться. Я отнюдь не пытаюсь вас обескуражить. Подумайте сами. Да не плачьте же! Ну и дела: я дарю вам надежду в такой ясный солнечный день, а вы, такой молодой, плачете! Посмотрите, какое прекрасное весеннее утро, Робер! Оно такое прекрасное и такое весеннее, что хочется быть влюбленным, пусть эта любовь и приносит одни лишь страдания!
– Хорошо, я буду с вами откровенен: я боюсь, что… что Мария-Тереза уже любит другого. Я узнал… на этом конверте, пришедшем на ваше имя, почерк герцога д’Аньеса. Пришедшее после всех просьб, которыми вас осаждали – прошу меня простить за то, что мне стало об этом известно, – это письмо… потрясло меня… Я хотел его опередить… этим утром, потому-то и открыл вам…
– Дайте его мне.
Действительно, письмо было подписано: «Франсуа д’Аньес» – и начиналось так:
«Дорогой мсье!
Я догадался, почему Вы в такой тайне покидаете Париж; и это подталкивает меня к поступку, который Вас, вероятно, совсем не удивит. Я надеялся обратиться к Вам с этой просьбой не в письме, а…»
Господин Летелье уже не осмеливается поднять глаз от письма. Он припоминает одно предположение госпожи Монбардо относительно Марии-Терезы и герцога д’Аньеса. Он сравнивает двух претендентов: этого тщедушного коротышку-ученого, не имеющего гроша за душой, и бесстрашного спортсмена, молодого и прекрасного, благородного сердцем и происхождением, богатого как в плане материальном, так и духовном, обаятельного, наконец, – это правда! И в голове у него уже звучат шекспировские голоса, которые шепчут: «Привет, Летелье! Твоя дочь станет герцогиней».
Но в дверь стучат. И он вздрагивает. На сей раз это глухой стук, словно какой-то труп выбрался из могилы и барабанит теперь в дверь своими тяжелыми и дряблыми пальцами…
И тут оба собеседника содрогаются от ужаса… Так как прежде, чем астроном успевает ответить «войдите», в комнату действительно вваливается некое подобие трупа. Это мужчина с землисто-бледным лицом. Его порванные одежды запачканы грязью, ботинки в пыли… Вытаращив в растерянности глаза, он застывает на пороге, дрожа всем телом.
Сперва господин Летелье подается назад – до того страшен этот незнакомец. Затем внезапно бросается к дневному призраку и нежно берет его за руки… Так как самое ужасное в этом бледном, обезумевшем, трясущемся самозванце – то, что это господин Монбардо, совершенно неузнаваемый.
В голове его свояка крутится только одна мысль: «Мария-Тереза со вчерашнего дня у дяди; с ней что-то случилось».
– Моя дочь… Говори же! Говори!
– Твоя дочь?.. Ну конечно – твоя дочь! – с трудом выговаривает доктор. – Это мои дети… Анри и его жена, Фабиана…
Господин Летелье переводит дух. Господин Монбардо, упав на стул, продолжает сквозь слезы:
– Исчезли!.. Вчера. Мы не хотели вам говорить… Но теперь уже не может быть сомнений… Что за ночь!.. Вчера утром они ушли на прогулку… на Коломбье… такие радостные! Сказали: «Мы, возможно, пообедаем там, наверху», поэтому никто не обеспокоился, когда они не вернулись к обеду… И вот, вот… Уже смеркалось, но они не пришли и к ужину… И – никаких известий! Никакого посыльного, который сказал бы: сломанная нога, несчастный случай,
– Марию-Терезу?.. Ну же, старина, возьми себя в руки! А то ты совсем уж раскис. Нельзя терять голову, черт возьми! Ты же отлично знаешь, что Мария-Тереза вот уже сутки как у вас. Ну же, соберись с мыслями. Вчера она пообедала с вами и…
– Пообедала? Мария-Тереза? Вчера?.. Ничего подобного! Мы ее не видели… Но тогда… но…
Белый как смерть, господин Летелье невидящими глазами смотрит на Робера Коллена – у того застывшее лицо человека, которого ведут на казнь. Тем временем до них доносится опереточная ария, которую всегда напевает Максим и которая становится невыносимой.
– Получается, теперь у нас уже трое пропавших! – восклицает доктор.
