О чем он не упоминал и о чем она старалась никогда не напоминать ему – так это о том, что находиться рядом с ней спящей ему нравилось ничуть не меньше, чем рядом с ней бодрствующей. Ее сонное дыхание втягивало его в себя, как зыбучий песок, и он почти всегда начинал дремать вслед за Яминой. Он чувствовал себя счастливее всего рядом с ней – как в реальном мире, так и в мире снов.
В этот раз, однако, все было как-то по-другому. Когда она проснулась, ее голова покоилась на верхней части его ног, но сейчас почему-то в ее щеку упирался какой-то твердый выступ. Она подняла голову, чтобы посмотреть, проснулся ли Константин, и увидела, что, в отличие от всех предыдущих таких пробуждений, она проснулась раньше его. Глаза ее принца были закрыты, и дышал он медленно и глубоко. Осторожно – очень осторожно – она прикоснулась рукой к твердому выступу под простыней. От выступа этого исходило тепло, и Ямина, заинтригованная странностью данной ситуации, легонько погладила его. Он дернулся при ее прикосновении. Она едва не расхохоталась, но, проникнувшись вдруг ощущением серьезности и важности происходящего, приструнила себя.
Константин имел обыкновение говорить, что он уже наполовину мертвый – мертвый ниже талии. Однако выступ – твердый и упругий – приподнимал сейчас простыню у нижней части его живота и являлся явным признаком жизни.
Ямина в свои восемнадцать лет все еще была девственницей, но так или иначе общалась с юношами: поцелуи, ласковые прикосновения, шаловливые ручки… Она уступала своей покойной матери в росте, но округлые линии, появившиеся в девичьей фигуре по мере ее взросления, в сочетании с острым умом и энергичной манерой поведения стали причиной того, что она начала привлекать внимание юношей довольно рано. Ямина, можно сказать, представляла собой сгусток энергии, воодушевляющий любое общество, в котором она оказывалась, а потому юноши тянулись к ней, принцессе, в призрачной надежде на удачу и лучшую жизнь.
Ее сердце принадлежало Константину – принадлежало ему всегда, – однако в определенных ситуациях она могла позволить себе пофлиртовать и с другими юношами. Она обнималась со своими поклонниками уже достаточно много раз, чтобы научиться понимать, хочет ее юноша или нет. И вот теперь, по прошествии достаточно длительного времени, когда она свыклась с существующим положением вещей, перед ней находилось явное доказательство того, что Константин хочет ее. Его желание можно было сравнить с запоздалым гостем на вечеринке, про которого говорят, что лучше поздно, чем никогда. Однако это ее открытие могло кардинально изменить все, и если об идеальном варианте не могло быть и речи, то, по крайней мере, появлялась надежда, что будет сделано несколько шагов в правильном направлении.
Она импульсивно опустила голову и прикоснулась губами к кончику выступа в нежнейшем из приветственных поцелуев. Выступ снова дернулся, уперся в ее губы как бы по своей собственной воле, и она, к своему удивлению, машинально придвинула лицо к нему навстречу, расслабляя и приоткрывая губы, чтобы почувствовать его весь. А еще она ощутила влагу – и в своем рту, и у себя между ног.
Константин застонал: из глубины его горла вырвался тяжелый, хриплый звук, – и она, тут же испуганно отпрянув и почувствовав, что краснеет, села на постели, свесила ноги с кровати и посмотрела на Константина через плечо. Его глаза были открыты, но ему потребовалось некоторое время, чтобы заметить, что Ямина все еще здесь. Он быстро сдвинул простыни, комкая их, к своему паху и провел рукой по своим густым черным волосам. Она тут же поняла, что такое случилось с ним не впервые, что до сегодняшнего дня он уже испытывал нечто подобное. Она почувствовала дрожь в своей груди и отвела взгляд в сторону.
– Я ведь своего рода учитель, – произнес он со своей обычной интонацией.
Ямина засмеялась – засмеялась уж слишком громко. Константин посмотрел на нее с таким выражением лица, что ей стало жаль его.
– Мне нужно кое-куда сходить, – сказала она и, быстро встав с постели, направилась к двери.
Он лежал под скомканными простынями. Они были скомканы слишком сильно, и это не ускользнуло от его внимания. Более того, это бросилось ему в глаза: он ведь двигался в своей постели очень и очень мало и почти не комкал простыней. Если кто и наводил беспорядок в этой постели, так это засыпавшая в ней Ямина. Всегда, когда они спали вместе, он, просыпаясь, обнаруживал хаос, созданный спящей Яминой.
Мысли в его голове тоже скомкались. После шести лет пребывания в плену у своих безжизненных ног надеяться на что-либо большее было попросту опасно. Это создавало угрозу для того мира, который он сотворил из света, тьмы и фигурных теней и затем стал считать
