— Эдуард Анатольевич, ещё раз объясняю, когда прежний глава Любецких помер, Елагины отобрали у них долю компании. Её удалось вернуть только благодаря моему вмешательству. Вот такие вот «партнёры». И мы прогнёмся перед ними? Стерпим? Покажем свою слабость? Тогда и другие начнут так себя вести. А что? Можно же! Всё равно утрёмся, да?
— Хватит, ради всего святого! Сейчас не время спорить. Мы… точнее, вы перешли границу дозволенного, и я просто пытаюсь уладить вопрос миром. Пожалуйста, сделайте, как я сказал. Так будет лучше для всех, в том числе, для вас.
— Эдуард Анатольевич, я вас понимаю и тоже считаю, что мы должны избежать прямого столкновения с барнаульской аристократией, — проговорил Озёров. — Но если прогнёмся, по вам же самим это ударит: по вашей репутации, а, возможно, и по карману. Поэтому давайте выдвинем встречное предложение. Попытаемся найти с Калакуцким компромисс, что скажете? Я готов отдать пятнадцать процентов «Золотого пути» — мою собственную долю. Я забрал её у Елагина в качестве компенсации, но он и так уже достаточно наказан, поэтому верну. Но пятьдесят процентов принадлежат «Первосибирску-23», и они останутся у нас. Это не обсуждается.
Эдуард нахмурился. Алексей, похоже, решил поторговаться с барнаульским губернатором, только вот парень не знал, что с такими людьми, как Калакуцкий, подобное не сработает. Тот никогда не церемонился с врагами, и потому его слушались и боялись.
— Но и это ещё не всё, — продолжил Озёров. — Недавно мне стало известно, что Елагины уже много лет обманывали своих партнёров, скрывая реальную прибыль компании, из-за чего Любецкий, а теперь и я не дополучили дивиденды. Допустим, я не буду требовать выплаты всех неустоек, но ситуацию необходимо исправить. Елагины должны предоставить честные отчёты и платить полную сумму. Таковы мои условия.
Третьяков нахмурился ещё сильнее:
— Вряд ли Калакуцкий согласится. Это не тот человек, который пойдёт на уступки.
— Эдуард Анатольевич, я не намерен мириться с обманом. Вы готовы это проглотить? Да, сейчас это вас напрямую, может, и не касается, но один раз прогнёмся, потом с нас не слезут.
— Вы должны были прийти ко мне сразу и рассказать о проблеме. Тогда можно было бы договориться, а сейчас… Не знаю. Вы зашли слишком далеко.
Эдуарду тоже не нравилась сложившаяся ситуация. Алексей говорил правильные слова, но правильными они были в вакууме. Сейчас подобная риторика выглядела опасной. В конце концов, основная вина лежала именно на Озёрове и его необдуманных поступках. Парень многое не знал, он приехал сюда полгода назад и не имел ни малейшего представления о той политике, которую ведут местные губернаторы, и всё равно качал права, лез, что называется в чужой монастырь со своим уставом.
Эдуард не мог начать вражду с соседями. У Третьяковых тоже имелись доли в барнаульских компаниях, и это следовало держать в голове при решении данного вопроса.
— И всё же вы должны попытаться, — убеждал Озёров. — Поторгуйтесь с ними, выбейте лучшие условия. Елагины с Калакуцкими много дел наворотили. Их вина тоже здесь есть. На кону — правда.
— Правда, — хмыкнул Третьяков. — Что, по вашему, правда? Рода постоянно друг с другом враждуют, постоянно что-то делят. Компании то к одним переходят, то к другим. Любецкие недавно были вашими злейшими врагами, а теперь вы им покровительствуете. Поссоритесь снова — так они сразу права на вашу долю заявят, дескать вы у них силой отобрали. Вот и вся «правда». Так живём. А мне всё это разгребать приходится, всех мирить, чтобы и между своими кровопролития избежать, и с соседями не передраться. А вы рассуждаете о какой-то «правде».
— Поэтому, видимо, все меня и пытаются убить, — на лице Озёрова появилась ироничная усмешка.
— Кто «все»? Не понимаю, о чём вы.
— Кто-то из первосибирцев пытался избавиться от меня летом, когда я только на границу поехал.
— Почему вы решили, что тут замешаны наши? — Эдуарду стало не по себе. Зачем Озёров решил вспомнить сейчас об этом?
— Когда я приехал в учебку, офицеры подстроили ситуацию, чтобы отправить меня в штрафную роту на самый сложный участок, где я должен был погибнуть. Мне удалось выяснить, что приказ исходил от командования седьмой дивизии. А ведь генерал Юрьевский — из нашей аристократии.
— Возможно, но…
— Второй момент, — Озёров опять перебил. При этом парень вёл себя по-прежнему невозмутимо. Оставалось лишь поражаться его выдержке и спокойствию. — В начале августа меня должны были отвезти в суд для пересмотра дела. Все понимали, что меня оправдают. И кто-то под видом военной полиции послал группу убийц. Уровень подготовки был таким, что сделать это могло лишь военное руководство не ниже командования полка, а скорее всего, опять же дивизии.
— Если вас пытались убить, то я сожалею о случившемся, но у вас есть доказательства? Вы обвиняете Юрьевского? Я не понимаю…
— Доказательства мне и не нужны. Я же не собираюсь в суд подавать, но два плюс два сложить могу. И с Юрьевским, кстати, я уже беседовал.
