Она слышит смутное шевеление – снизу, из глубины, тянет перегноем, сладковатой лесной гнилью. Скосив глаза, Анна видит кроны деревьев: беря свое начало на дне пропасти, они растут, выбрасывая всё новые и новые побеги; в воздухе, окружающем Анну, стоит их немолчный хруст. Переплетение ветвей заполоняет пространство. Подбираясь к ее ногам, голые ветки покрываются набухшими почками. Еще мгновение, и деревья ее поглотят – она делает слабую попытку отстраниться, подобрать под себя ноги. Длинные пальцы ветра, проникая в самые перекрестья веток, извлекают из них зеленый шум. Страха нет – все ее страхи сдуло ветром. Анна засыпает с радостной мыслью: в этой зеленой колыбели, как в коконе, она уснет и будет спать до конца своих дней…
Операция прошла успешно; впрочем, толком Анна ничего не запомнила. Сперва ее везли на каталке; потом переложили на жесткое (она подумала: на лавку) и сняли повязку с глаз.
Осмотревшись, она поняла, что находится в операционной: с потолка лились струи света, такие широкие, что захватывали не только ее лежащее навзничь тело, но и белые фигуры, окружившие Анну. Кто-то, подойдя сзади, ловко запихнул ей в нос трубку; кто-то перетянул ее руку выше локтя.
Голос, идущий сверху, попросил сосчитать до десяти – Анна глубоко вдохнула, набирая в легкие воздуха, и вдруг поняла, что не помнит цифр. Голос улыбнулся и стал задавать вопросы: как вас зовут? Кем вы работаете? Анна хотела ответить, что по профессии она математик, но испугалась, что ее поднимут на смех: математик – а не помнит цифр! Шевельнула немеющими губами – и тут на нее надвинулось что-то выпуклое, похожее на окуляр бинокля. Но не простого, обыкновенного, какие держат в руках, а огромного, на котором сидят верхом, как на лошади. Последнее, что мелькнуло в ее уплывающем сознании: это
Очнулась Анна уже в палате. С повязкой на лице и тяжестью в правом глазу. Днем ей сделали укол – бóльный, в подглазье, но тянущая боль не прошла.
Анна дождалась шепотков, перемежаемых сдав-ленными смешками, и спросила, долго ли придется терпеть.
Шепотки смолкли; голос знающей соседки сказал:
– По-всякому бывает. Может, и всю жизнь. А ты что хотела! – голос стал возбужденным. – Это тебе не шуточки, когда вынимают глаз.
– Вынима-ают? – снова у нее перехватило дыхание.
– А ты как думала! Вынимают и ставят на распорки – иначе не заштопаешь.
– А… можно, – Анна едва выдавила из себя, – я на него посмотрю.
– Снимут повязку и посмотришь, – на этот раз голос ответил ворчливо.
Шепотки, перемежаемые смешками, взялись за свое.
Прислушиваясь к смешливым соседкам, Анна решила, что они нарочно ее пугают; не было такого – и быть не могло.
Когда сняли наконец повязку, Анна хотела встать и подойти к зеркалу, но стоило приподнять голову, как голова тотчас же откинулась обратно и поплыла. Между тем ей на ноги натянули плотные чулки, хмурая нянечка сказала: чтобы вены не полопались. Вдвоем с сестрой они взяли Анну под руки, посадили, подложив под спину подушку, приказали ни в коем случае не спускать ноги – по крайней мере час-полтора – и ушли.
Анна сидела, не переставая удивляться: казалось бы, ее окружали знакомые вещи (спинка кровати, тумбочка, уголок шерстяного одеяла, рулончик туалетной бумаги) – но все они выглядели по-новому, словно она после долгого отсутствия вернулась на Землю из какого-то, бог его знает, межгалактического пространства, в котором ее душа отдыхала от земных тягот и забот. Быть может, именно так и выглядят посмертные мытарства? Она ощутила острую тоску и подумала: будь моя воля, я бы там и осталась – и гори оно все ясным огнем.
Тоска по несбывшейся межгалактической родине ушла, как только Анна встала наконец на ноги и оказалась в водовороте больничных дел: теперь за ней никто не ухаживал; кроме лечебных процедур, она все делала сама: умывалась, ходила в туалет; завтракала, обедала, ужинала, мыла под краном казенную посуду – с тревогой думая о том, что такая размеренная жизнь скоро закончится. Придется возвращаться в прежнюю, постылую. Чтобы этого избежать, она готова терпеть уколы – даже самые бóльные, когда колют не в подглазье, а в глазное яблоко, и оно надувается, хрустит, будто вот-вот лопнет; не говоря уж про ежеутренние осмотры: ей даже нравится, когда глаз пронзают лучиком фонарика.
Но все в жизни проходит – и это прошло.
Напоследок, напутствуя Анну, Андрей Дмитриевич, ее лечащий врач, предупредил, что зрение в правом глазу, скорей всего, немного просядет; кроме того, нельзя исключать двоящуюся картинку – но она привыкнет; все привыкают. Другое дело, что на обоих ее глазах намечается катаракта, однако на сегодняшний день это не требует неотложных мер.
– Что еще? Да. Никаких чрезмерных усилий. Не работать внаклонку, не поднимать ничего тяжелого. Особенно рывком. – Андрей Дмитриевич наморщил лоб. – Вы ведь, кажется, учитель?
