— Он не станет разговаривать, — шепнул Галавотти, — пока ему не дадут настоящий доллар.
— Что значит настоящий?
— Не фальшивый.
Пьер Ламуль дрожащими руками вынул доллар и дал его Галавотти, который, в. свою очередь, почтительно протянул его Пэджу. Тот взял бумажку, сунул ее в рот и жевал с минуту. Затем, вынув изо рта, расправил на ладони своим черным пальцем и посмотрел на свет. После этого он внезапно вырвал из-под себя стул, швырнул его в угол комнаты и, сжав кулаки и переваливаясь, подошел к Ламулю.
— В чем дело? — крикнул он таким густым басом, что казалось, в комнате кто-то заиграл на тромбоне.
Рибелло Галавотти, видя, что Ламуль от страха не в состоянии сказать ни слова, решил выступить сам:
— Сеньоры, — сказал он почтительно, — научные деятели и едут с высокою целью на остров Люлю… Они хотели бы знать, где находится этот остров и как до него добраться…
Пэдж поправил скорлупу в своем глазу и с необычайной ловкостью плюнул в окно так, что плевок его только слегка задел за ухо Роберта Валуа. Он долго молчал.
— А они, — наконец произнес он, — не шаромыжники…
— О, мистер Пэдж, это же все ученые люди… Это Колумб, это Архимед, это Шекспир, а это Эйнштейн…
Пэдж кивнул головою глубокомысленно:
— Я сам окончил воскресную школу, — прохрипел он. — Остров Люлю… Гм!..
— Расположен под 46-м градусом… — начал доктор Сигаль.
Мгновенно лицо Пэджа исказилось. Глаз его засверкал, голова втянулась в плечи, и не успели друзья опомниться, как доктор уже лежал на полу у противоположной стены, а Пэдж потирал ушибленный кулак.
— Будешь ты молчать, долговязая минога, — крикнул он, — когда говорит кривоносый Пэдж?… Или ты привык, чтоб тебе щекотали ребра вот этою игрушкою?
И он вынул из кармана огромный кольт.
— Ради бога, простите, мистер Пэдж, — забормотал Галавотти, — сеньоры не знали… они не нарочно…
— Пусть дадут мне еще один настоящий доллар.
Пожевав снова бумажку и поглядев ее на свет, он хватил кулаком по столу.
— Завтра, — крикнул он, — на закате! Едем! На остров Люлю. 100 долларов до, 100 во время и 100 по окончании… Никаких женщин с собою не брать… Повешу на рее вниз головой!.. Молчать!.. Не возражать! Шхуна «Агнесса»! Кто пошевельнет пальцем, тому прострелю кокос! Честное слово!
— Кокос — это голова, — шепнул Галавотти.
Сказав все это, Пэдж повернулся и, переваливаясь, удалился. После его ухода минуты две царило молчание.
Профессор тихо стонал, потирая ушибленную диафрагму.
Сам Галавотти был, казалось, немного подавлен.
— А если мы решим не ехать на остров Люлю? — спросил, наконец, Пьер Ламуль.
— Невозможно, — сказал Галавотти, покачав головою, — Пэдж больше всего ценит данное слово… Он перестреляет всех нас как куропаток.
— Ну, ехать так ехать, — сказал Ящиков, — по крайней мере, не зря через океан переехали.
В это время Пьеру Ламулю опять показалось, что в окне противоположного дома, на фоне лампы, мелькнула черная борода.
— Послушайте, — сказал он тихо Галавотти, отозвав его в сторону, — меня смущает один черномазый глухонемой бразилец, который, по-моему, следит за нами вот из того окна…
Галавотти задумался.
— Что же! Долларов сорок, — сказал он.
— Что?
— Сорок долларов возьму за то, чтобы прирезать его, и пятьдесят — чтоб пристрелить… Стрелять опаснее… слышнее…
— Да я вовсе не хочу убивать его… я только хотел бы справиться. Что это за фигура?..
— Это можно… маленький разговорчик с ножом, приставленным к горлу, или с дулом револьвера, уткнувшимся в глаз… Я это сделаю… Через час все будет известно… Все легли спать… Они легли, тщательно осмотрев тюфяки и простыни.
— Я думаю, что со стороны мы производим впечатление идиотов! — заметил Валуа.
— Да и не только со стороны, — проворчал Эбьен.
Скоро они задремали… Не спалось одному Ламулю.
Он думал об этом черном бразильце, и странная мысль пришла вдруг ему в голову. Галавотти тихо вошел в комнату.
— Ну? — спросил его Ламуль.
Тот смущенно промолчал.
— Ничего не вышло, сеньор, — сказал он наконец, — я испытал все способы, только под конец вспомнил, что он нем как рыба…
— Так он мог бы написать…
— У нас не было под рукой чернил… Покойной ночи, сеньор, если на вас нападет змея, хватайте ее около самой головы, но никак не за хвост…
Он вышел. Ламуль долго ворочался с боку на бок…
— По-моему, — пробормотал он наконец, — сеньор Галавотти мог бы говорить более искренним тоном… Нет… Это черномазый дьявол мне решительно не нравится.
Наконец усталость взяла свое. Он уснул.
На фоне желтого заката черным силуэтом вырисовывалась шхуна «Агнесса». Бирюзовые воды быстро темнели, и когда лодка отчалила от пустынного берега, то вспыхнули звезды, и всех охватило какое-то торжественное настроение.
— А где же Большая Медведица? — спросил Ящиков.
— Она осталась по ту сторону экватора… Зато вон… видите… над самым морем такие яркие звезды, это Южный Крест…
— Философы утверждают, что все это плод нашего воображения. Что светятся только видимости, а на самом деле небо усеяно некими вещами в себе, недоступными нашему уму.
